Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

Она, низко склонив гладкую рыжую голову к формуляру, вписывала журналы. Ее отрешенное спокойствие его бесило.

— Да, странные у вас тут поклонники.

Она посмотрела в окно и ничего не ответила…

Соседка — «молочная тетушка», как он ее мысленно называл, — наливая ему молоко, сказала:

— А Кирюха-то ревнует Наташку. Сказывали, с ружжом к тебе заявлялся.

— Какой Кирюха? Какая Наташка? Кирюха случайно не этот? — Эдуард Григорьевич сделал жест руками, каким изобразил бы обезьяну, спускавшуюся с дерева.

— Один у нас тут такой. Пастух. Малый с придурью, но Наташка и такого не пропустит.

Наташка — это девчонка-почтальон, — догадался Эдуард Григорьевич. Как, однако, глупо получилось с библиотекаршей, — намеки тонкие на то, чего не ведает никто. Все твердил ей про какое-то ружье, насочинял в уме целую балладу…

В его дворе почтальон Наташка рвала крыжовник уже не таясь, не ранним утром, как прежде, а средь бела дня. Видно, сделала вывод, что с ним можно не церемониться. Он подскочил к ней сзади и потряс за плечи довольно энергично. Она выронила корзинку и завалилась в траву, но тут же вскочила и захихикала, отряхивая короткую юбчонку.

— А что, нельзя? Жалко вам, что ли? Да они у вас все равно пропадают, осыпаются.

— Ты бы хоть спросила.

— И спрошу, и спрошу. Вот вам.

Она вынула из кармана юбчонки смятую, растерзанную телеграмму. Он прочел: «Выезжаем автобусом. Будем двадцатого вечером». Завтра. Ощущение было такое, будто его окружили и бежать некуда.

Девчонка, между тем, вновь села на корточки, собирая ягоды в корзину еще больших размеров, чем прежняя. Торопилась, видно, собрать до приезда женщин.

— А расплатиться? — вяло спросил он.

— Это пожалуйста, это сколько хотите.

Она вскочила и побежала к веранде, нашаривая что-то в кармане юбчонки. Он поплелся за ней. На крыльце она споткнулась, он поймал ее за край юбчонки, та затрещала и стремительно упала к ее ногам. Девчонка глупо захихикала, потирая одну загорелую, в ссадинах, ногу о другую, и обернулась к нему выжидательно. Трусики были из того же материала, что и юбчонка — в розовый цветочек. Он сделал движение к ней и остановился, словно в параличе.

— Вот порвали мне хорошую вещь. Она денег стоит.

Девчонка уже пыталась приладить юбку, отыскивая острыми белыми зубами конец лопнувшей резинки.

— Ты приходи… сегодня попозже… — сказал, не глядя на нее, словно вовсе и не ей, — и вошел в дом. В окно он видел, как она бежит с полной корзинкой к калитке…

Ноги сами несли его к библиотеке. Откуда, ну откуда это чувство, что он об этой женщине все знает? Знает все те «милые мелочи», которые превращают жизнь в нежизнь. Наверное, замужем за местным агрономом, которого когда-то случайно занесло в Питер, или за учителем здешней школы. Тут ведь, должно быть, есть школа. И какие-нибудь бедолаги в ней же преподают! Но зачем, зачем она вышла замуж за этого ужасного агронома или за такого вялого, безвольного и бесталанного человека, который не смог ей предложить ничего другого, кроме умирающей деревни с дымами вокруг? Да и эту ее убогую библиотеку не сегодня — завтра купит под продуктовый склад какой-нибудь новый русский, а книги выбросят на помойку. Скажут, время такое! Людей не жалеют, не то что книги! Прежде в ее жизни был хоть какой-то смысл, а теперь? Она одинока, брошена, несчастна! Муж уехал в Москву и нанялся на стройку, а она назло ему осталась здесь. У нее маленький ребенок! Да нет у нее никакого ребенка! Она совершенно одинока, почти как он в своей Москве. И она несчастна. Она…

Так можно было фантазировать до бесконечности. Главное, что он внезапно понял, до самых глубин прочувствовал, пропустил через себя причину ее странного равнодушия, ее безучастности и нежелания вступать с ним в какой-либо контакт. Она устала, она бесконечно устала. Устала и разочаровалась, совсем как он! Она затаилась, спала, и действительность ее как бы не касалась. О, она была той самой спящей красавицей, о которой написано столько сказок! Он представил себя и ее вечером на веранде его деревенского дома. Можно было сидеть тихо-тихо. Просто сидеть рядом в темноте. И это было бы счастьем.

Она смотрела в окно, сидя на своем привычном месте, и на его появление не отреагировала. Он заготовил фразу, но забыл какую. Почему-то они не поздоровались. Она пошевельнулась, чуть приподнялась на стуле и не глядя сняла с полки кипу каких-то брошюр.

— Я тут вам подобрала. У меня сильные подозрения… В общем, боюсь, что вам придется изучать материалы по радиоактивности. Тут о некоторых аналогичных случаях у нас и за рубежом.

Странно, но на него это известие почти не произвело впечатления. Он смотрел не на брошюры, а на ее руку — длинную, в веснушках, почти без загара, с узким запястьем и узкой ладонью. Удивительно красивую.

— Имя? — спросил он.

— Что?

Она держала в руках брошюры, и взгляд ее, как всегда, ускользал.

— Как вас зовут?

— О, у меня необычное имя, древнееврейское — Авиталь. В детстве звали Витой. И до сих пор иногда так зовут…

— Ви-та, — повторил он, разделяя слоги, повернулся и пошел к выходу, но с порога вернулся и безмолвно взял из ее рук брошюры.

— Погодите, я оформлю.

И снова это низко склонившееся над формуляром чуть веснушчатое бледное лицо, не то расцветающее, не то увядающее.

— А подушиться пойдете?

Она вдруг улыбнулась, да так, что стало несомненно — расцветает.

— Мне все кажется, что здесь пахнет затхлостью. Вот я и перебиваю этот запах духами.

— Правда? А мне кажется, здесь чудесно пахнет.

Они вдвоем рассмеялись, но уже чуть-чуть отчужденно и испуганно, словно боялись излишней близости и каждый уже уходил в свой сон, не желая, чтобы ему мешали его досмотреть. Принц из сказки, кажется, должен был поцеловать заколдованную спящую принцессу, но он не был принцем и сказкам не верил…

А ночью было душно, странно, муторно — и необыкновенно. Он шептал ей: Вита, Вита, Вита, — и она почему-то дико взвизгивала. А кто-то за окном с ревом проносился на мотоцикле с включенными фарами, сверкающими прямо в окна дома, и постреливал из ружья. Звук, во всяком случае, был такой…

Ему снилось, что он идет по высохшему руслу когда-то полноводной реки. И вдруг с ужасом понимает, что воздух выкачан. Воздуха нет, нет зелени, деревьев, нет совсем земли, воды, солнца, — тех поразительных стихий, из которых был некогда сотворен подлунный мир, — а есть только прозрачная среда, которую древние называли вакуумом. И вот этот