Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

— Николай, зачем тебе какие-то старые чужие письма? Ты же всегда интересовался исключительно женщинами! Я все оставила. Все отдала. Мне вещи не нужны! Столько было войн, переездов, квартир!

— Кому отдали?

Старушка состроила обиженную детскую гримасу:

— Ты стал так похож на моего первого мужа! Его тоже звали Николаем и убили на войне. Не то с кавказцами, не то с французами.

Видимо, участие в съемках исторических фильмов для старушки даром не прошло — все российские войны в голове перемешались!

— А письма все же были? — Он упорно возвращал Полину Юрьевну к интересующей его теме.

— Не помню. Это папа, дедушка все возились. Потом нас сослали в Сибирь. Нет, погоди, это дедушку сослали. А мы с мамой все потеряли, все! Разве что в сундучке или в секретере? Я сюда взяла только самое ценное, а остальное отдала.

— Кому отдали? Вспомните, Полина Юрьевна! Кто вас тут навещает?

— Я тут со своими. Дарья Воронцова, Татьяна Мещерская… еще приходит Лиза Орлова. Вот ей я и отдала сундучок. Между прочим, инкрустированный бриллиантами. Ты не слушай, если скажут, что она меня ограбила. Я ей сама все отдала, а с собой взяла только самое ценное.

Старушка уже второй раз повторяла эту загадочную фразу.

— А самое ценное — это что?

Полина Юрьевна на секунду задумалась, даже глаза прикрыла, потом просияла и лукаво поманила гостя за собой. В своей комнате она вынула откуда-то нечто, завернутое в белую кружевную накидку. Оказалось, что это старый альбом с переплетом из малинового бархата. Вадим приготовился смотреть семейные фотографии. Старушка бережно раскрыла первую страницу альбома, и Вадим увидел засохший цветок, прикрепленный к пожелтевшей бумаге. Не то роза, не то пион, напоминающий прозрачное крыло бабочки, нежное и бесцветное.

Почти тотчас альбом был закрыт, так же бережно укутан и куда-то запрятан.

— Мой Николай…

— Да?

— Он так умел рассмешить! И цветы он любил, почти как я.

Вадим не стал спрашивать, что это за цветок. И так понятно — какой-то особенно памятный подарок мужа (первого!), засушенный и потом взятый с собой в Дом призраков, где все остальное было «казенным», как прежде говаривалось.

Он перевел разговор на другое.

— Чем же вы тут занимаетесь?

Старушка обрадовалась вопросу.

— О, самыми прекрасными вещами! После ужина мы собираемся у нашей Дашеньки — у нее в комнате есть инструмент. И вместе музицируем, а иногда, — ты не смейся, Николай, — иногда даже танцуем! А после обеда, если позволяют глаза, я рисую. Я так всегда любила рисовать, но мне не привелось учиться. Вот смотри!

Вадим увидел на листе совершенно детский рисунок цветными карандашами. В центре деревянный дом с несколькими косо посаженными окнами, крыльцом и трубой на крыше. Кривыми черными линиями был обозначен заборчик, огораживающий сад с глазастыми белыми и оранжевыми цветами. Старушка вернулась в какое-то безвременное, радостное детство. Ей можно было даже позавидовать!

Он собрался уже уходить, несколько обескураженный мизерностью своей добычи, но «тетушка» повела его к своим приятельницам. Три старые дамы, наряженные в бутафорские платья «под старину», закружились вокруг него. Они были как тот засохший цветок в альбоме — нежные, хрупкие и голубовато-воздушные, точно в их жилах тек уже чистый воздух.

— Николай, мы будем вас ждать.

Дарья Воронцова прижала прозрачный пальчик к губам.

— Мы вас очень, очень полюбили!

Татьяна Мещерская по-детски свесилась с мраморной лестницы и махнула крошечной ручкой. А Полина Арендт оглядела Вадима с восхищенным изумлением и сказала, что он остался совсем прежним — баловнем женщин!

Спускаясь по лестнице, Вадим все еще улыбался, но перестал, когда встретился с подозрительным взглядом гардеробщицы, по брови закутанной в шерстяной платок. В справочной Дома призраков ему удалось узнать телефон и адрес Елизаветы Орловой.

Глава V

Двойница

Он был азартен и нетерпелив. Его уже несло по какой-то тайной воздушной орбите, и он доверился судьбе.

В тот же вечер он звонил у дверей Елизаветы Орловой — особы, которая, судя по всему, унаследовала семейный архив Арендтов. Вдобавок она, кажется, прибрала к рукам их квартиру. Дом был невзрачный, давней массовой застройки в одном из «пролетарских» районов Москвы. Парадокс, но аристократичная Полина Арендт прежде ютилась на улице Металлургов. Замусоренный подъезд, разрисованный лифт. Дверь на его звонок бесстрашно открыла молодая девица в джинсах и черном свитере, обтягивающем плоскую грудь. Вадим некстати подумал, что ей бы не следовало носить столь обтягивающие свитера. Следующий взгляд — на лицо — привел его в некоторое замешательство. Неужели бульварная сумасбродка?

Девица, видно, тоже в него вгляделась:

— Как вы меня разыскали? Вот забавно! Между прочим, это были не вы! Я потом вспомнила некоторые детали. У того были голубые глаза, а у вас — погодите, какие же у вас глаза? — Прищурившись, она довольно бесцеремонно стала разглядывать Вадима. — У вас — карие. Это не линзы, случаем? Иногда носят цветные линзы.

— Случаем, не линзы. Но я и без линз вас тогда на бульваре рассмотрел и потом в гостинице вспомнил.

Девица аж ножкой топнула от негодования. Она была обута в тапочки на высоких каблуках — видно, и дома хотелось быть на несколько сантиметров выше.

— Вы не могли меня вспомнить! Мы с вами никогда не были знакомы. Я ошиблась, понимаете? Вот вы в шахматы играете?

— Зачем вы задаете такие личные вопросы? (Вадим спародировал одну американскую знакомую, которой любой вопрос не общего плана казался слишком личным.) — А если серьезно, играю, но слабовато.

— Вот видите! А тот наш дачный сосед приходил вечерами играть с папашкой в шахматы. И всегда, всегда выигрывал!

Вадим усмехнулся.

— Возможно, ваш отец играет еще слабее меня.

Тут малютка взвилась от негодования.

— Мой папашка учился игре у … какая-то сложная фамилия, там еще «боты»…

— У Ботвинника?

Девчонка подхватила фамилию на лету:

— Он учился шахматам у Ботвинника. Он потому так и расстраивался.

— Ну, будь по-вашему. — Вадим попытался ироническую ухмылку преобразовать в дружелюбную: ему не хотелось ссориться. — Будь по-вашему: мы не знакомы. Но я тут по другому поводу.

Они все еще стояли в коридоре. Девчонка без слов провела его в комнату, длинную и узкую, заваленную вещами разных эпох. Взгляд Вадима выхватил современный «западный» синий рюкзачок, который валялся на старинном кресле с резными ручками.

Сесть ему предложено не было. Последовал ехидный вопрос, что за повод. Своей агрессивной колкостью Лизетта (он сразу стал ее так про себя называть), видимо, пыталась восполнить недостаток женственности и привлекательности.

Вадим что-то наплел про Гарвард, где возникла мода на русскую