Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

Теперь же перед моими глазами были огромные безжизненные пространства Пондоленда, обездоленные страдающие люди, которых терзала тоска по родным местам и глубокое одиночество. Словно неприкаянные они бродили по бесплодной земле, поросшей чертополохом, не понимая, где они и что с ними.

Майкл как-то сказал: «Они отнимают у нас землю и дома, чтобы превратить в бродяг». Да, так оно и произошло. Повсюду на этой негостеприимной земле я видел отверженных, бесприютных людей. Они делали то, чего им никогда не приходилось делать раньше. Они повторяли чужие слова, следуя неведомой дикой силе.

Мне казалось, что я не должен говорить об этом ни с кем, даже с отцом или матерью. То же самое, наверное, чувствовали и они. Мы все были брошены на произвол судьбы, были одиноки и такими останемся навсегда.

Я уверен, что именно эта безысходность явилась причиной того необузданного насилия, которое, подобно смерчу, пронеслось по Пондоленду, сменившись мертвой, леденящей душу тишиной.

ГЛАВА XIX

Не знаю, где это началось, без сомнения, сразу в нескольких местах.

В Бизане черное население в течение нескольких месяцев бойкотировало белых торговцев, а потом там взорвалась бензозаправочная станция, были выбиты стекла в магазинах, разгромлена специальная школа для банту.

Огромная толпа в несколько тысяч человек разнесла церковь, которой принадлежала школа, и линчевала черного священника, согласившегося ввести по приказу властей новую программу «специального образования для черных».

На центральной улице Бизаны белые, насмерть перепуганные приближением толпы черных, воздвигли баррикады и укрылись за ними, вооружившись ружьями и пистолетами и отослав женщин в подвал одного из колледжей.

Однако до столкновения не дошло: появились военные машины, и солдаты пулеметным огнем разогнали африканцев.

И в нашей стране, и во всем мире люди были поражены и возмущены разрушением церкви и школы. А власти подогревали эти чувства, умышленно не уточняя, что за церковь и школу разрушили черные и почему. «Видите, какие они еще варвары», — гласило резюме правительства.

Но ведь на самом деле именно потому, что мы не варвары и не хотим ими стать, мы выступили против специальных школ для черных детей, где было меньше учебных часов и проще программа, где обучение должно было вестись только на диалектах. Вместо того чтобы громить фабрики и фермы, где африканцам недостаточно платили, они громили школы, где их детям давали недостаточное образование.

Конечно, бывало иногда и так, что разъяренная толпа уничтожала первую попавшуюся церковь, особенно если священник в ней был белым. Уже один белый цвет кожи вызывал в африканцах ярость.

В Лусикисики и в Флагстаффе чернокожие окружили районы, где жили белые, и долго не снимали осаду. Воодушевленные всеми этими бурными событиями, руководители повстанцев в горах решили начать всеобщее восстание.

В поселке Бинанго я, к своему удивлению и радости, встретил пастора ван Флотена, которому не раз прислуживал в его церкви в Йоханнесбурге.

Наша встреча была неожиданной. Я направлялся в Нтани, местечко, расположенное на границе Пондоленда. Однако не успел попасть туда до наступления темноты, потому что по дороге меня без конца задерживали полицейские и военные патрули, а однажды пришлось прождать три часа, прежде чем мне отдали обратно мой пропуск.

Находиться ночью за пределами населенных пунктов было запрещено, и я решил заночевать в небольшой деревушке Бинанго. Вдоль единственной улицы, которая проходила через деревню, стояло около десятка домишек и несколько ферм, окруженных со всех сторон сотнями хижин. Тут у небольшой каменной церквушки я и встретил пастора ван Флотена.

Он не сразу узнал меня. Но когда хорошо разглядел, торопливо опустил на землю раскрашенный горшок, который держал в руках, крепко пожал мне руку и воскликнул:

— Давид! Я так рад тебя видеть.

Он был все такой же худой и бледный, с рассеянным взглядом сероватых глаз. Когда я рассказывал о том, что произошло с нашей семьей, на его лице появилось странное выражение вины, которое я замечал и прежде. Всякий раз, когда я встречал его в Йоханнесбурге, мне казалось, что он хочет поговорить со мной с глазу на глаз, но в последний момент не решается это сделать.

Мы пустились в воспоминания о прошлом и, непринужденно беседуя, дошли до небольшого серого домика возле церкви. Он пригласил меня к себе и представил своей жене и дочери.

В Йоханнесбурге ничего подобного не бывало. В те дни, когда мы вместе вели службу, он никогда не пускал меня дальше приемной. Там я работал, а черная прислуга приносила мне еду.

Теперь же он предложил мне остановиться у них и без колебания ввел в свой дом и представил семье.

Госпожу ван Флотен я часто видел в церкви в Йоханнесбурге. Она была нездорова и выглядела старше пастора, но ее тонко очерченное лицо сохраняло следы прежней красоты. Она была всегда со вкусом одета, обычно в платья серого цвета. Говорила спокойно и дружелюбно.

Их дочь Нэнси ван Флотен — я думаю, ей было около тридцати — помогала отцу вести уроки в школе при церкви, а также учила девочек шить. Она была высокого роста, со светлыми волосами, и ее, пожалуй, можно бы было даже назвать красивой, если бы лицо ее не было таким строгим, даже надменным. Когда меня ей представили, она не выразила желания подать руку. Однако приняла участие в общем разговоре, что, вне всякого сомнения, было с ее стороны жертвой, на которую она пошла только ради родителей.

Но это было совсем не важно. Я был счастлив, потому что больше не чувствовал себя изгоем. Я сидел в доме, принадлежащем белой семье. Тремя домами дальше жил молодой шотландский врач, а на другой стороне деревни стоял амбар бура Саула ван Вессела, ферма которого находилась в десяти милях отсюда, у границы с Пондолендом. Мне казалось, что стена, окружавшая пустынные земли, на которые нас выслали, рухнула. Черные и белые перестали быть врагами.

Вечером к ван Флотенам зашел доктор, шотландский пресвитерианин, с женой Мэри, милой веселой женщиной, по уши влюбленной в своего мужа. Уже было поздно, когда в дом постучали и на пороге выросла огромная фигура Саула ван Вессела. Рыжебородый, с ружьем в руках, в сапогах и широкополой шляпе, он был так похож на буров из рассказов о старых временах, что я вздрогнул, увидев его. Представлялось, что за воротами он оставил фургон, запряженный лошадьми. Но там стоял вездеход.

Заметив меня в комнате, фермер замер возле двери, лицо его перекосилось, и, не