Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

От волнения на лбу у Джессе выступили капельки пота. Он продолжал:

— Сто тысяч вооруженных черных хлынут под покровом ночи из Соуэто в Йоханнесбург, тысячи и тысячи других из Ланги в Кейптаун. Люди племени коса наводнят Порт-Элизабет и Ист-Лондон, зулусы — Дурбан. В сельских местностях отряды негров устремятся в небольшие селения и на отдаленные фермы. В эту ночь все двенадцать миллионов черных жителей ЮАР выйдут на улицу. Никакие войска не справятся с этой силой. Земля содрогнется, на горизонте заполыхает красное зарево, и отовсюду в Трансваале будет видно, как горит Йоханнесбург.

Его глаза пылали неукротимым огнем, внушая мне страх.

— Жестокая борьба необходима, Давид! — продолжал Джессе. — Мы должны ее вести, если хотим быть людьми! Это не слишком большое требование, не так ли? Ты помнишь митинг, на котором доктор Иллово объявил о начале кампании неповиновения, а потом мама принимала гостей? В большом гостеприимном доме мамы Пондо было место для всех. Даже для бедолаги Бенго. Помнишь? Наш дом всегда был наполнен солнечным светом, в нем царил мир. Я раньше не осознавал, что значит для человека дом. Нигде ему не может быть так хорошо, как дома. Но расисты лишили черных южноафриканцев крова, загнали их в джунгли, а человек не приспособлен к жизни в джунглях. Жить там просто невозможно. В тот день у нас еще был дом. Давид, ты помнишь это?

Помнил ли я… О небо, помнил ли я?..

Я пробыл у Джессе неделю. Днем мне редко приходилось его видеть, но по утрам и вечерам мы с ним вместе бродили по огромному плато, окруженному со всех сторон вплоть до горизонта дикими горами Басутоленда.

Страстность, с которой он говорил в первый день нашего свидания, не утихала в нем. С такой же страстностью он работал, не зная отдыха. Вряд ли кто-либо другой выдержал бы подобную нагрузку.

Картины кровавых боев, которые он нарисовал передо мной, пугали и наводили на мысль о конце света. Меня тревожила неуемная горячность брата, но, с другой стороны, она была мне больше по душе и больше убеждала в правоте его борьбы, нежели холодная рассудительность, с которой он раньше говорил о революции и партизанской борьбе.

Он так и не признался мне, что убивал людей. О том, как это произошло, рассказал Пьер. Надо было снять двух часовых, охранявших опоры высоковольтной линии, и Джессе вызвался это сделать.

Пьер говорил, что, хотя Джессе требовал самых решительных мер борьбы, он не мог хладнокровно убивать людей.

— Он думал, что сможет, — добавил Пьер, — но это оказалось не так. Сейчас он говорит о тысячах убитых, но только для того, чтобы забыть тех двоих.

Англичанин Сэм Вилей, который переправил меня и Пьера через границу Басутоленда, говорил мне:

— Конечно, человек меняется после того, как он убил себе подобного, но где написано, что нужно оставаться таким, каким ты был раньше? Главное, делать то, что тебе подсказывает сердце.

Я наблюдал молодых партизан в классах, на плацу во время военных учений и на стрельбище в горах и думал: «Хотел бы я стать соратником Джессе, вступить в ряды его единомышленников, товарищей по оружию? Наверное, нет».

Я и теперь не жалею, что не сделал этого. Меня не покидает мысль о моем учителе Альберте Лутули, я слышу его мягкий голос, призывающий к доброте. «Природу человека понял не тот, кто утверждает, что человек рожден бороться, — учил он, — ибо звери тоже борются, а тот, кто говорит, что человек должен быть добрым. Цветы прекрасны, но они не умеют быть добрыми друг к другу. Звери заботятся о своих детенышах, пока те маленькие, и некоторые даже живут семьями, но я не знаю зверя, который был бы добр к чужаку. Говорят, что человек отличается от животного тем, что может изготовлять орудия труда, сначала примитивные, потом все более сложные. Но для меня это не главное. Самое главное, что человек может быть добрым к своему ближнему. Это понимал Иисус. Поэтому я следую его учению. Мир был бы прекрасен, если бы из всех человеческих способностей мы проявляли именно эту, самую драгоценную способность человека. Это совсем не сложно. В самом деле, нет ничего проще, начните с себя. Подайте пример, достойный подражания. Я становлюсь добрым, ты делаешь то же самое, а потом ты и ты… И мир превращается в рай. Но это нелегко. Это просто и в то же время трудно. Горе и страдания существуют на земле потому, что мы требуем доброты от других, а сами ее не проявляем».

Так говорил нам Альберт Лутули, и весь класс замирал, слушая его. Его ничто не могло ожесточить. Даже теперь, когда он был под неусыпным наблюдением полиции и агенты то и дело врывались в его дом с обыском и переворачивали все вверх дном, он отстаивал доброту. В любое время суток за ним приезжали и увозили на допрос. Но он по-прежнему сохранял кротость, никогда не отвечал грубо, всеми силами защищал доброту и призывал к непротивлению.

Его слова живут во мне. И когда меня охватывает чувство беспомощности и одиночества, я думаю о том, что вера в добро — единственное наше спасение, единственная надежда в жизни. Я постараюсь, чтобы эта надежда не угасла в моей душе до конца дней.

ГЛАВА XVIII

Джессе проводил меня до хижины старого Матье, Сильвия помогла перебраться через границу, а Ян ван Баарле довез до Пондоленда. У меня с собой было так много лекарств, что пришлось несколько раз ночью переходить границу, чтобы перетащить весь груз.

Раздавая лекарства, я ездил по Пондоленду, и повсюду мне попадались бесплодные долины с выжженной, потрескавшейся землей, тощие кустарники с чахлой пыльной листвой и группы чернокожих, согнанных на принудительные работы.

Я видел мрачные, чудовищно разросшиеся деревни, по которым бесцельно бродили люди. Это были толпы нищих, доведенных до отчаяния африканцев. Я видел голых детишек и несчастных стариков, сиротливо сидевших возле хижин. И везде, где собирались толпы озлобленных голодных людей, возникали перебранки, ругань, драки. Те, кто издавна жил в Пондоленде, не могли понять, почему им урезают пастбища и стада. Переселенцы не понимали, почему им дают так мало земли. А те, кто ее вовсе не получил, просто не знали, что им делать.

Работы не было. Рынки опустели. Ростовщики беспрестанно повышали проценты. Процветали воровство и грабеж. И вот как достойное завершение длинной цепи лжи и обмана о рае в резервациях появились биржи труда. Возле них толпился