Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

— Я стоял со сжавшимся сердцем и смотрел на долину. Никто в Европе не знает об этом, думал я. Ни в рекламных проспектах бюро путешествий, ни в брошюрах и журналах не встретишь упоминания о подобных поселениях африканцев. Они не обозначены ни на одной карте, к ним не указаны дороги. Вот тут и начинаешь думать, стоит ли применять насилие или нет.

— Как дела у тебя на родине?

— Ты знаешь, что мы, фламандцы, всегда любили Африку буров. Другой Африки мы не знали. Мы с удовольствием поем «Сари Марейс»[38], в юности мы мечтали стать открывателями новых земель, отважными путешественниками, которые сражаются с кровожадными дикарями. Крюгер[39] и Девет[40] были для нас такими же героями, как Артевельде[41] и Ян Брейдель. Борьбу против англичан мы отождествляли со своей борьбой против французских завоевателей. Многие фламандцы объявили буров нашими кровными братьями с южного полуострова Африки. Они организовывали встречи и вечера, овеянные романтикой первопроходцев. В Бельгии нам приходилось бороться за сохранение собственного языка, поэтому мы всегда поддерживаем тех, кто отстаивал свою национальную культуру, например басков в Испании или буров в Южной Африке. Но я не понимаю, как можно приветствовать апартеид или хотя бы умалчивать о нем только потому, что буры говорят по-голландски? Мы радовались победе буров на выборах в тысяча девятьсот сорок восьмом году после пятидесятилетнего, британского господства в Южной Африке. В предвыборную борьбу мы не вникали. Нам казалось, что речь идет только о голландском языке в голландской культуре. Но речь шла совершенно не об этом. Буры выиграли потому, что они обещали вместо осторожной политики англичан проводить по отношению к черным более жесткую. Если мы не примем мер, говорили они, черные заполонят всю страну. Мы хотим поставить их на место. Так говорили буры, и они получили большинство. Многие фламандцы этого не знали. Они думали, что борьба буров и англичан в ЮАР своего рода Битва шпор.

— Зубастый и когтистый лев Фландрии! Помнишь, как мама восхищалась этой книгой?

— Да, — грустно сказал Пьер. — Это было хорошее время. Время, когда мы все были счастливы и полны надежд…

Он умолк, потом прошептал:

— Кажется, что это было сто лет тому назад…

Пьер закурил, выпуская дым в щель. Облачко дыма какое-то время кружилось над полом, а потом его подхватывал ветер и уносил под машину. Помолчав, Пьер продолжал:

— Я не знаю, хочу ли я быть непосредственным участником повстанческого движения. Иногда мне кажется, что это единственный способ для белого жить не стыдясь. Но так я думаю не всегда, потому что повстанец должен уметь убивать, а я вряд ли смогу это сделать. В ночь, когда мы с Яном вошли в тюрьму, чтобы забрать тело Сандры, я хотел убить подлых насильников, но остановил себя, сказав: «Умереть — не самое страшное, страшнее — жить без чести». Я в это верю. Но я не могу заставить в это поверить других.

— Может Джессе убивать?

Наступило короткое молчание.

— Да, — ответил Пьер. — Он может.

— Ты ответил не сразу.

— Он может. Но это причиняет ему страдание.

— Он уже убивал людей?

— Да.

Мы ехали несколько часов. Четыре раза нас останавливали, проверяли у шофера документы и осматривали кузов машины, а один раз даже заставили выгрузить часть мебели.

После полудня мы остановились и, вытащив из фургона стулья и стол, устроили пикник на берегу небольшой речки. Потом снова двинулись в путь.

Через некоторое время, когда я услышал под собой глухой рокот, Пьер сказал:

— Это мост через реку Моой. Сейчас дорога пойдет на Химевиль. Из Наталя в Басутоленд можно проехать только через Санипас. Но дорога там такая крутая, что придется пересесть на «джип» с цепями на всех четырех колесах.

В то время Басутоленд был еще британским протекторатом. Административные центры были расположены на западе страны, и их влияние не доходило до восточных горных районов, где жил гордый, свободолюбивый народ басуто, практически не признававший власти губернатора.

Граница между ЮАР и Басутолендом проходила высоко в горах. Там не было пограничных постов, потому что горные вершины были почти неприступны.

— Мы проедем еще две мили, — сказал Пьер, — а дальше пойдем пешком. Перевалим границу по дороге на Санипас, зайдем к старику Матье и возьмем «джип». Там нам грозит только встреча с английским патрулем, но я надеюсь, что мы ее избежим.

Он рассказал мне о старом французе Матье, который носил повстанцам в горы одежду и боеприпасы.

— Носил? — переспросил я.

— Да. Он мертв. Нет, его не убили. Он просто умер. Ни англичане, ни власти ЮАР и не догадывались, что он помогает повстанцам. Он был застенчивый, добрый старик, великолепный рассказчик. Я однажды совершил с ним двухнедельный переход через перевал. Вместе с нами шли несколько горцев, и на ночь мы останавливались в басутских деревнях. Многие горцы живут в пещерах. В горах пещеры надежно спасают людей от холода и непогоды. Но есть в деревнях и глиняные хижины, которые басуто украшают рисунками. Старый Матье был верным другом горцев. Его повсюду знали и встречали как почетного гостя. Ему было восемьдесят шесть лет, когда он умер. Сильвия, его племянница, которая теперь живет в его хижине, рассказывала, что за несколько часов до смерти он еще работал в саду. Я очень рад, что его так и не схватили. Старый шутник, он любил эти дикие горы. Однажды с карманами, полными гранат, переходя дорогу, которую охраняли южноафриканские солдаты, он достал из кармана яблоко и протянул офицеру. Тот, решив, что карманы старика оттопыриваются от яблок, сделал знак солдатам пропустить его. «Когда-нибудь я привезу вам пушку, — сказал нам старый Матье. — Я сяду на нее верхом, привяжу к ногам шпоры, и они подумают, что я скачу на лошади». И он начинал хохотать во все горло, пока его, старого курильщика, не одолевал приступ кашля. Тогда все должны были хлопать его по спине. Никто из нас не знал его полного имени. Только когда он умер, на могиле под маленьким крестом я прочел его полное имя: Луи Бернар Матье Жентиль.

Наступил вечер. Фургончик Яна натужно гудел, поднимаясь в горы. Пьер сказал:

— Мы прибыли.

Через несколько минут машина остановилась, и я услышал, как Ральф открыл заднюю дверцу и стал выгружать мебель. Мы стояли во дворе фермы. Его хозяева, англичане, приветливо поздоровались с нами. Мужчину звали Сэм Вилей. Он был высокий и худой, а его жена, Дороти,