Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

подумал, что она чрезмерно возбуждена, а спустя некоторое время решил, что они оба не плебейски, но совершенно определенно пьяны. Когда пьет Джефф, для него это застарелая привычка: спиртное столь же прочно вошло в его распорядок дня, как и утренний массаж, а я пью, чтобы заполнить лакуны в человеческих отношениях, но Лола с Джеффом пили для того, чтобы создать иллюзию, будто у них есть на то особая причина. Думаю, по большому счету это не играло никакой роли, поскольку за них платили другие, но они покуда не застолбили свои права перед лицом этой упрямой земли, и я с огорчением наблюдал, как рушатся еще не возведенные барьеры. Джефф, непринужденный и властный, нависал над роялем. Даже когда он подходил к разбросанным в беспорядке столикам, нетрудно было убедиться, что внимание Лолы неотлучно следует за ним, обеспечивая его безопасность. Ларри, похоже, льстило или мнилось, что должно льстить внимание Джеффа к его жене. Как бы то ни было, он в своей алкогольной скромности завел со мной долгий разговор, а когда на исходе августовской ночи вечеринка распалась, я отвез его домой. Мы оставили Лолу посреди бесчисленных «Дорогие мои» и распутных «Милочка» оберегать безупречного Джеффа, как шкафчик с драгоценными безделушками, и он вел себя в высшей степени безучастно, даже для шкафа. Наутро Ларри предпринял весьма решительную попытку светского отношения к тому факту, что Лола явилась домой утром, после завтрака – въехала, условно говоря, на его яичнице.

Так вот: все лето Ларри занимался исключительно тем, что сохранял безразличие. Он очень преуспел и оставался невозмутимым, как запасной полузащитник; под конец даже создалось впечатление, что он и не жаждет выйти на поле. В финансовом плане дела у них шли отлично: они выступали на частных вечеринках и в итоге организовали недолговечный клуб, который укачался до сиротливой горячечной смерти под мелодию многословного блюза. Окончательно добил его рев осеннего моря. Джефф отбыл вместе со своей безмозглой свитой. Мы трое, в полной изоляции, тряслись от холода на пляже под колкими лучами солнца. Океан стал илистым, а наши купальные принадлежности не успевали высохнуть от одного бодрящего заплыва до другого; от неистребимого привкуса моря на языке нас преследовало раздражение. Юные супруги делали определенные попытки притвориться, что их связывает некая изощренная холодность, но я-то видел, как нужны они друг другу даже в своих разногласиях. Ларри вел себя как джентльмен с рекламы сигарет «Мюрад»[252], а Лола гордилась своим псевдосветским лоском, который, правда, померк от внимания Джеффа. Я постоянно хандрил в этой осенней промозглости, а потому решил долее не задерживаться в тех местах. У молодых не было определенных планов на предстоящую зиму, поэтому перед отъездом я предложил подбросить их до Монте-Карло. В воздухе витал первый день учебного года, бодрящий и полный ожиданий; по дороге он освежил наши замусоленные надежды. Сделав остановку, чтобы выпить пива и подкрепиться сыром, мы до умиления любовались лаконичностью Средиземного моря. Эти облупленные белые дворцы, выстроившиеся вдоль набережной в Ницце, напоследок открыли свои ставни, а серые прибрежные скалы, ранее служившие купальнями для солнечного света, стали просто живописной местностью, которая, словно манерная перезрелая невеста, прихорашивается в ожидании комплимента. Местность торговала собою. Мы впитали ее жизнерадостностное преображение, своего рода переливание света после летнего заблуждения.

Среди усыпанных гвоздиками итальянских склонов я высадил своих юных пассажиров в приглушенном гомоне Монте-Карло, и у меня почему-то возникло чувство, что они теперь в безопасности, поскольку рядом с богатыми и привилегированными им ничто не угрожает. Это мое ощущение, возможно, было подсказано невероятным количеством вездесущих полисменов. Вы, наверное, замечали, что богатые, судя по всему, нуждаются в постоянном присмотре?

II

В Риме я получил письмо. «Джефф нашел для нас замечательную работу в café de Paris, но никаких сбережений мы пока сделать не смогли. Простите за беспокойство, но у Лолы возникли определенные сложности, и если Вас не затруднит ссудить нам сорок долларов, мы – не сомневайтесь – будем Вам бесконечно признательны. В настоящее время мы не можем позволить себе завести ребенка, хотя ужасно переживаем по этому поводу». Конечно, я перечислил им указанную сумму и потом изредка получал от них весточки. В ходе нашей переписки выяснилось, что последний представитель династии фараонов разрешил им пожить в апартаментах, полностью состоящих из будуаров, чьи ослепительные фасады опоясывает корсет помпезных гор Монако, по которым карабкается лестница театра комической оперы. Они, видимо, жили в королевском беспорядке, пили, играли и завывали подобно призраку плакальщицы, что появляется на пришвартованных яхтах. Своего египетского благодетеля они называли «другом-нигером», учили его танцевать чарльстон и, невзирая на постоянное похмелье, сохраняли прежнюю зависимость друг от друга. Они исполняли бесподобный американский репертуар и зашибали бешеные деньги, оставаясь простыми ребятами.

Мы встретились в Париже только весной. Ларри, честно говоря, выглядел так, будто целый год проспал в прихожей. Застойный дым ночных клубов образовал у него на темени набальзамированный, странно витиеватый след, глянцевый, как пирог с мясом в кулинарной лавке. Молодые процветали и были на пике популярности. Они обрели некую расчетливость, и я теперь скучал по той бесшабашной лихости, которая раньше присутствовала в их выступлениях, когда они опрокидывали стулья и распевали. Я приглашал их на встречу где-нибудь в городе, но они вечно были заняты. Жизнь превратилась в какую-то виргинскую кадриль развратных графов, американских миллионеров, разочарованных англичан… и Джеффа. В его присутствии Ларри тушевался. Теперь он относился к нему как к раритету, который сам приобрел для Лолы в какой-то неприметной антикварной лавке из своих скромных сбережений. Конечно, Джефф не относился к Лоле серьезно, но не отходил от нее ни на шаг, смахивал пепел от ее сигарет своим перстнем с печаткой и словно подбирал мелкие, только ему видимые осколки, которые отделялись от нее при ходьбе.

– Что вы думаете об этом Догерти? – однажды вечером с таинственным видом спросил меня Ларри, как будто Джефф выставил свою кандидатуру на выборы в клубе.

– Даже не знаю, – ответил я.

С Джеффом, который был старше меня, я дружил – или, лучше сказать, приятельствовал – дольше, чем с Ларри, и не собирался копаться в его прошлом, когда он у себя прямо за окном устроил душевую, чтобы девушки не выходили из его квартиры, и в результате избежал обвинений в развратных действиях только в силу своей молодости и обходительности.

– Вообще говоря, в нем море обаяния. Кстати, в свое время пописывал музыкальные комедии.

– Да что вы говорите? Неужели? И насколько добротные?

Физиономия Ларри вытянулась от полного недоверия. Ему невыносимо было слышать, что у Джеффа имеются какие-то амбиции, если не сказать таланты,