Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

До того он долго разглядывал фотографию. Видимо, запечатленный на ней военный и был автором письма. Красавчик и победитель. С курчавой темной шевелюрой и в ладно сидящей форме. Чуть отвернулся от фотографа и, усмехаясь извилистым ртом, прижал к носу только что сорванную где-то ромашку — будто ромашка пахнет. Хотя, конечно, пахнет — полем, лугом, свежестью!

Вадим прочел:

…Я узнал недавно (от кого, писать скучно), что ты потеряла на фронте мужа. Ты знаешь мое к нему отношение. Увы, даже его смерть… Мои планы изменились. Я не приеду теперь. Ты свободна (надеюсь, ты не в отчаянии, ведь так?), а это для нас обоих опасно. Нас кинет друг к другу — ты же знаешь. Нас с детства тянуло друг к другу. В этом всегда было что-то подозрительно инцестуальное, хотя мы только кузены. Но вспомни нашего общего любимца Гейне. Любовь к кузине гибельна во всех случаях. Ему досталась неразделенная, но и разделенная его бы погубила. Любить вообще не следует слишком сильно, в особенности поэту. Кстати, на фронте я стихи писать перестал и, думаю, навсегда. Займусь простым делом — аптекарским. Мое незаконченное медицинское образование тут будет кстати. Меня зовут в Прибалтику, в Ригу — почти за границу. О судьбе моих близких в Харькове ты, вероятно, знаешь. Не жалей меня, ведь я тебя не жалею. Не скрою, что еду с женщиной, случайной попутчицей. Не первой и, кажется, не последней в моей жизни. С ней легко. Она ничего не просит. А с тобой все слишком серьезно, навзрыд. У меня нет таких сил. Мне кажется, я мог бы целый год только спать. Три военных года… Да ведь ты и так все знаешь, как я знаю про твою жизнь в эвакуации. Мы ведь всегда общались без слов. Я хочу избежать новых потрясений. Никаких чувств! А мы с тобой вместе образуем взрывоопасную смесь. Да я еще, подобно Пушкину, воздушный знак — изменчивый и пылкий.

В голове все вертятся дурацкие фетовские строчки: Мы встретились вновь после долгой разлуки, очнувшись от (от какой же? Забыл) зимы… Так вот, я не хочу! Не хочу этой слезливой мелодрамы. Не хочу «плакать» и «жать холодные руки». Поверь, это нелегкое решение. Все эти годы я спасался мыслью…

Дальше строчка была размыта кляксой. Едва прочитывалось словечко «прелестная», после которого опять темнела клякса. Подпись неразборчива.

Макс? Конечно, Макс. Неужели больше никогда не увиделись? И не тогда ли Полина Арендт засушила ромашку в память о кузене? Или раньше, в более счастливую пору их отношений?

Вадим снова взглянул на фотографию и на этот раз увидел не красавца и победителя, а уставшего, потерявшего всех близких, бесконечно измученного человека, чем-то похожего на Павла, а может быть, и на него самого. Не этой ли невеселой ухмылкой? Перевернул фотографию и на обороте прочел кусочек почти стершейся, химическим карандашом начертанной надписи: «…вай…» Видимо, все то же банальнейшее «не забывай», которого «железный Макс» не сумел избежать.

Вадим сложил листок с письмом по старому сгибу, вложил внутрь фотографию. Его руки машинально стали пристраивать письмо в папку для бумаг, которую он носил в рабочей сумке. Но неожиданно он подумал, что не следует забирать этого чужого письма, пролежавшего в потайном ящичке много лет (мысль несколько странная для исследователя-архивиста). Пусть оно и лежит в секретере, раз уж адресат письма не пожелал забрать его на новое место жительства. Может быть, голос писавшего — ожесточенный и страстный — и без того до нее доносился? Одним словом, Вадим аккуратнейшим образом положил письмо и фотографию назад, в потайной ящичек…

Один вопрос он все же хотел задать Полине Юрьевне. Обсуждались ли в семье Арендтов отдаленные родственные связи с Гейне или имя «общего» для Полины и Макса любимца Гейне возникло в письме совершенно случайно?

— Едем!

Он схватил Лизетту за горячую руку (Мы жали друг другу холодные руки… Ах этот старый плакса Фет!) и потащил к двери.

— Я простужена!

Но и ее увлек азарт поиска, хотя Вадим ей почти ничего не рассказывал. Он на удивление галантно помог ей влезть в шубу, и они на такси помчались в Дом призраков, купив по дороге конфет. В такси Вадим милостиво сказал Лизетте, что для него в научном плане это письмо ничего не открывает. Просто интересно как человеческий документ. И конечно же оно не относится к пушкинской эпохе. Эпоха другая. Но похожи люди. Люди всегда похожи…

Про себя он думал, что вопрос, который он хочет задать Полине Арендт, в сущности, не столь и важен. Ему просто приятно еще раз увидеть эту старую женщину и ощутить дуновение странных извилистых судеб, к ней причастных…

«Угрюмый страж», обычно пропускающий в дом, исчез по какой-то «насущной надобности», как выразилась гардеробщица (уж не в вечном ли российском поиске бутылки?). Вадим с Лизеттой, раздевшись, быстро вбежали на мраморную лестницу. С нее уже спускались, встречая гостей, воздушные Татьяна Воронцова и Дарья Мещерская (или Татьяна Мещерская и Дарья Воронцова? Вадим их немножко путал). Он взглянул на бледные, точно припудренные старинной золотой пудрой лица обеих дам — и что-то его насторожило. Точно нечто птичье, беззаботно-радостное в них слегка померкло.

— Полинка почему-то не встречает! — успел он услышать встревоженный возглас Лизетты.

И уже бежал, бежал вниз к раздевалке, где только что оставил одуревшей от безделья гардеробщице свою куртку.

— Так быстро уходите?

Ей, очевидно, смертельно хотелось с ним поболтать.

Да, да, да — он уходил. Убегал. Скрывался. В Америке — пожалуйста!!! Но здесь, в России, он не в силах перенести еще и это. Услышать, увидеть, узнать. Он убегал, а вслед ему несся удивленный, вздорный, отчаянный Лизеттин голосок:

— Вадим! Ты куда?!

О, они с Максом были названые братья. Тот, судя по всему, тоже всегда убегал — от счастья и от несчастья! И ему, как и Максу после войны, до отъезда в Америку больше всего хотелось спать. Спать год или два, не просыпаясь!

Шел снег. Вечерело. В домах зажглись огни. Как он любил мальчишкой эту часть зимнего дня. Как наслаждался легким бодрящим морозцем, отчаянной игрой в снежки, катаньем под музыку на коньках на замерзших Чистых прудах!..

Мальчишеские крики его остановили. В одном из неприметных двориков старой Москвы несколько пацанов съезжали с горы на фанерных дощечках. Вадим подскочил к одному из них — небольшому, очкастому, сопливому, в ярком синем шарфе вокруг шеи — и попросил