Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

– Сидите, ребята, – махнул Кривошеин, когда собрание хором прокричало: «Всегда готовы!» – в ответ на его приветствие.

– Николаева, это вот товарищ Шибалин, из горкома ЛКСМУ…

По его тону Таня сразу поняла, что случилось что-то нехорошее. Растерянно глянув на Шибалина, она по-мальчишески поклонилась, тряхнув головой. Ответив ей небрежным кивком, тот прошел к столу и сгреб в пачку пожелтевшие газетные вырезки – статьи о фашистских зверствах в Испании – и несколько листков, неровно исписанных круглым полудетским почерком – тезисы ее выступления.

– …Товарищ Шибалин хочет с тобой поговорить, – продолжал Кривошеин, избегая смотреть ей в глаза, – ты пойди с ним, я тут сам закончу…

– Хорошо, Леша… А в чем дело?

– Ну, он тебе скажет…

– Готова? – спросил Шибалин, подойдя к ним.

Таня, ничего не понимая, взяла со стола свой портфель. На пороге она обернулась и привычно, по-пионерски, вскинула руку, но на этот раз без надлежащей бодрости.

– Вы что-то хотели мне сказать? – несмело спросила она, тихонько притворив за собою дверь.

– Поговорим в кабинете комсорга, – бросил Шибалин. – Идем!

Таня шла за ним торопливыми шагами, теряясь в предположениях, чем вызван такой резкий тон представителя горкома. Что она могла сделать? Неужели это из-за того выпуска? Но ведь Леша обещал не давать хода этому делу… Ей стало вдруг очень страшно.

Плотно прикрыв двери кабинета, Шибалин прошел к столу и сел, принявшись раскладывать вырезки. Таня осталась стоять перед столом. От страха она чувствовала неприятную слабость в коленях, и ей очень хотелось сесть, но она не решилась сделать это без разрешения сердитого начальства.

Шибалин внимательно просмотрел вырезки, снова собрал их в аккуратную пачечку, положил сверху листки с тезисами и придавил чернильницей. Покончив с этим, он поднял голову и посмотрел на Таню.

– Ну, Николаева? – спросил он тихо, поигрывая пальцами. – С каких это пор ты занимаешься такими делами?

Таня удивленно подняла брови:

– Какими делами? Я вас не понимаю…

– Да ты брось ломаться! – крикнул вдруг Шибалин. – Нечего из себя невинную цацу строить! Вести разлагающую работу в пионерской среде она умеет, а тут вдруг простых вещей не понимает! Ты брось!

– Разлагающую работу… – прошептала Таня ошеломленно. – Что вы, товарищ Шибалин… какую же разлагающую работу я веду?

– Какую работу? Вот какую! – Он ткнул пальцем в вырезки. – Дискредитировать в глазах пионеров внешнюю политику советского правительства – это, по-твоему, не разлагающая работа? Что же это тогда такое? – выкрикнул он еще громче, ударив по столу кулаком. – Что это такое, я тебя спрашиваю?!

– Но, товарищ Шибалин… – Таня шагнула вперед и сделала беспомощный жест. – Товарищ Шибалин, я ведь ничего не дискредитирую, просто некоторые ребята не совсем ясно представляют себе, как мы должны относиться теперь к фашизму, – и я сочла своим долгом – вы же видите, я пользовалась только материалами наших газет… то, что всегда писали о фашистах…

– Когда писали? – продолжал кричать Шибалин. – Когда это все писалось, а? Два года назад? Ты что же, не заметила изменения международной обстановки? Ты чем думаешь, когда выступаешь перед пионерами со своей пропагандой, – головой или седалищем?

Таня вспыхнула, и тотчас же лицо ее побелело.

– Выбирайте выражения, когда вы со мной разговариваете! Вы не на базаре!

– А ты мне не указывай, иначе с тобой в другом месте поговорят! Обидчивая какая! Нужно еще выяснить, по чьей указке ты ведешь в отряде пропаганду в пользу англо-французских империалистов…

Секунду или две Таня смотрела на него, не веря своим ушам.

– Еще бы! – почти спокойно сказала она наконец. – Мне ведь платят в фунтах стерлингов, вы разве не знали? Ну и дурак же вы, товарищ инструктор!

Она взяла со стула портфель, повернулась и вышла из кабинета, грохнув дверью.

На углу она остановилась и застегнула шубку, стараясь дышать глубоко и медленно – чтобы успокоиться. О том, что с ней произошло, она даже не могла думать сколько бы то ни было связно; все это – и брошенное ей в лицо обвинение в разлагающей деятельности, и оскорбления, которым она подверглась, было настолько чудовищным, что просто не укладывалось в привычные рамки реальности. Ей показалось вдруг, что все это сон, страшный и нелепый.

Но нет, все было в действительности – она стояла на знакомом перекрестке возле школы, мороз покалывал щеки, торопились по своим вечерним делам прохожие. На дуге трамвая сверкнула ослепительная фиолетовая вспышка. Зеленый огонь светофора сменился оранжевым, потом красным; две машины, нетерпеливо пофыркивая, затормозили в нескольких метрах от нее. Редкие снежинки кружились в воздухе, словно не решаясь опуститься на землю. Все это было действительностью – и такой же действительностью были еще звеневшие в ее ушах крики Шибалина. Комсомольский руководитель позволил себе оскорбить ее, бросить ей в лицо самое страшное из обвинений, кричать на нее, стуча кулаком, – за что? Только за то, что она хотела воспитывать свой отряд так же, как воспитали ее, – в отвращении к войне, к фашизму, к агрессии…

Она попыталась успокоиться, доказывая себе, что ничего страшного, в сущности, не произошло. Шибалин – просто нервный человек; может быть, у него был трудный день и он устал. Завтра он сам поймет, что был не прав. Не может же он всерьез думать, что… А за «дурака» она перед ним извинится, конечно. Она и сама прекрасно понимает, что не полагается называть дураком работника горкома. Но ведь у нее тоже есть нервы! Конечно, все это просто недоразумение, и оно уладится.

Но потом она вспомнила глаза Шибалина и вдруг поняла: нет, так просто это не уладится. Ею внезапно овладела паника. Что делать? Нужно увидеть Сережу – сейчас же, сию минуту!

Не обращая внимания на сигнал светофора, она наискось перебежала улицу перед самым носом взвизгнувшей тормозами машины. Шофер распахнул дверцу и крикнул ей вслед что-то обидное, но она уже подбегала к трамвайной остановке. Трамваи на Старый Форштадт ходили редко, и она простояла минут пятнадцать, кусая губы и затравленно оглядываясь в поисках зеленого огонька такси. Наконец показался «Д»; вагон еще двигался, когда Таня вскочила на заднюю площадку.

– До Челюскинской я на этом доеду? – задыхаясь, спросила она у кондукторши, выгребая из кармана мелочь.

– Доедешь, коли без ног не останешься, – сердито ответила та. –