Собрание сочинений. Том 9. 2016-2019 - Юрий Михайлович Поляков

привести в соответствие с научной логикой марксистско-ленинскую эстетику, а потом уже с ее помощью анализировать текущий процесс, в том числе и «Крамольные рассказы». Прошу внести в протокол!

– Хватит! Давайте голосовать! Все ясно! – занервничали члены парткома.

– Теодор Тимофеевич просил без него решение не выносить, – осторожно напомнил Лялин.

– Теодора Тимофеевича, может быть, в инстанции вызвали. Будем ждать, когда он воротится, что ли? – насупился Шуваев. – К тому же его позиция нам известна. Голос присовокупим. Какие будут предложения по сути дела? – Партсек посмотрел на меня в упор.

– Исключить! – выпалил Флагелянский, пока я собирался с духом.

– Правильно! – подхватил Ардаматов. – Будет свою корейку беспартийным доедать.

– Тем более что имеется решение комиссии, – веско добавил Палаткин. – Не так ли, Георгий Михайлович?

– Так… – промямлил я.

– Когда мне выдали пистолет… – вскочила Метелина.

– Хватит про пистолет, – оборвал ее Шуваев. – Я на себе два года пулемет таскал. И что теперь? Какие еще предложения?

– По-моему, достаточно выговора… – прошелестела Ашукина.

– Хватит выговора, – поддержал Зыбин.

– Но вы же сами, Капитолина Петровна и Виталий Дмитриевич, подписали заключение комиссии с рекомендацией – исключить! – вскочил парторг. – Как же так? Вы отказываетесь?

– На комиссии Ковригин вел себя иначе, вызывающе, а теперь он сожалеет о содеянном. И я изменила мою точку зрения. Прошу занести в протокол…

– О чем он сожалеет? О том, что хотел передать рукопись за границу? – гневно усмехнулся Палаткин. – Я этого не услышал.

– Не доказано! – буркнул Зыбин.

– А то, что рукопись была завернута в свежий номер «Франкфуртер альгемайне», тоже не доказано? – сардонически усмехнулся драматург.

– Мартен Минаевич, вы вот все время какие-то импортные таблеточки кушаете, возможно, от геморроя, но из этого не следует, что новую пьесу о Ленине за кордон собираетесь передать! – возразил Шуваев. – Так ведь?

– При чем здесь таблетки? Я недомогаю! – Он побледнел от обиды.

– Пошутил, пошутил, не серчайте, к слову пришлось, – заулыбался секретарь парткома. – Ну, товарищи, все ясно: у нас есть два предложения. Голосуем в порядке поступления. Кто за то, чтобы исключить Ковригина из рядов КПСС? Арина, считай!

Поднялись руки, одни сразу и решительно, другие чуть помедлив. За исключение проголосовали: Палаткин, Флагелянский, Ардаматов, Метелина. За выговор: Ашукина, Зыбин, Выхухолев, Борозда, Застрехин. Шуваев и Дусин воздержались. Гриша Красный как поднял руку в самом начале, так и держал до конца, поэтому его тоже сочли воздержавшимся.

– Получается, большинство за выговор, – растерянно доложила Арина.

– А вот и нет, вы Сухонина не посчитали! – вскочил Лялин. – Он за исключение. Приплюсуйте немедленно!

– С голосом Теодора Тимофеевича выходит поровну: пять на пять, – кивнул Шуваев.

– Ничья! – захохотал Борозда. – Гитлер капут!

– Тут что-то не так… – занервничал Папикян. – Не сходится. Кто-то не проголосовал…

И все посмотрели на меня.

– В чем дело, товарищ Полуяков? – возмутился Флагелянский. – Уснули?

– Задумался… – промычал я, поднимая мертвую руку.

– Ох, Жоржик, как же ты меня напугал! – Лялин вытер со лба испарину. – Арина, пишите: шесть за исключение, пять за выговор, трое – воздержались.

– Я… я… я… тоже… за выговор… – Мой жестяной голос прозвучал откуда-то сверху, точно из репродуктора.

– Что-о? – грозно изумился Палаткин.

– Георгий, ты соображаешь, что делаешь? Ты председатель комиссии! – раненым голосом вскричал Папикян. – Ты ставишь на себе крест, мальчик!

– Николай Геворгиевич, не надо давить на членов парткома! – предостерег Шуваев.

– Ну, что ты, Володя, я не давлю, я предупреждаю юношу о последствиях.

– Предупредил?

– Предупредил.

– Вот и хорошо. Арина, заноси в протокол! – торжествуя, приказал Шуваев.

– Уже занесла! – радостно отрапортовала она.

– Что вы наделали?! – схватился за голову Папикян.

– Приняли решение, – отрезал секретарь парткома. – Зовите Ковригина. Нет, стойте, я сам позову…

Вскоре он ввел за руку жующего классика, вернулся на председательское место и объявил, с трудом удерживая на лице строгое выражение:

– Ну, вот что, Алексей Владимирович, члены парткома, учитывая твой вклад в советскую литературу и чистосердечное раскаяние, проявили снисхождение и оставили тебя в рядах нашей партии. Мы ограничились выговором, надеясь, что ты, так сказать, решительно отмежуешься от совершенного и в новых книгах явишь свое подлинное лицо большого русского советского писателя…

– Ты уж, зверь, нас не подведи, оправдай доверие! – добавила Метелина.

– Отмежуюсь, явлю и оправдаю, – окая, подтвердил тот. – Вот только дожую. Спасибо, люди добрые! – Вождь деревенской прозы снова в пояс поклонился. – А выговор-то какой, стало быть, мне вчинили?

– Ты о чем, Леша?

– Да все о том же, Володенька. С занесением аль без занесения? – со знанием дела уточнил он.

И тут все в изумлении переглянулись, сообразив, что упустили самое главное. Нынешний читатель понятия не имеет о партийных взысканиях того времени, способных до неузнаваемости изменить человеческую жизнь, как экскаватор соловьиный сад. Чтобы стала понятна оторопь парткома, я должен дать некоторые исторические объяснения. Ничего не поделаешь.

69. Казни красного Египта

Что ты повис кустом осенним

В недоумении немом?

Впаяли строгий с занесеньем?

Теперь, товарищ, ты с клеймом!

А.

Самым суровым наказанием для члена КПСС, как читатель уже догадался, было исключение из рядов. «Подумаешь, делов-то!» – хмыкнет нынешний индивид, испорченный многопартийной системой. Он уже побыл в «Яблоке», «Демвыборе», «Парнасе» и даже в «Единой России», а теперь примеривается к ЛДПР. Но в советские годы партия у нас была одна, собственно, и не партия даже, с таким же успехом единственную жену можно назвать гаремом. Разве ж она не ублажает и не рожает? А то, что одна, так это просто местная специфика – «моновагинальный сераль». В глаза КПСС величали передовым отрядом рабочего класса, авангардом человечества, знаменем эпохи, а исподтишка бранили сборищем карьеристов, номенклатурным болотом, в перестройку даже додумались до аббревиатуры «КПSS». А разве, спросите, не было в партии карьеристов? Имелись… Но когда на войне в критическую минуту командовали: «Коммунисты, вперед!» – карьера могла закончиться прямо на бруствере под кинжальным немецким огнем или же, если струсил, от меткого выстрела бойца заградительного отряда.

Да, на серьезные руководящие посты без партбилета почти никогда не назначали, в загранкомандировку, особенно длительную, беспартийного тоже редко отправляли. Многие вступали в ряды просто для того, чтобы расти по службе. К тому же cоветская власть всем казалась чем-то естественным и вечным, как климат Великой Русской равнины. Надо приспосабливаться.

А что, собственно, плохого в краеугольном принципе социализма: от каждого по способностям – каждому по труду? Большинство считали такой порядок вещей справедливым, сердились, если это правило нарушала та же номенклатура. Беспартийные и рядовые коммунисты зарабатывали и жили примерно одинаково, а вот спрос с них был разный. Помню, в детстве я часто по воскресеньям без призора слонялся по нашему заводскому общежитию. «Где же твои родители? – спрашивали соседи. – Выходной вроде…» – «На