Раб с Земли - Андрей

Андрей

Раб с Земли

Акт I: Грязь под ногами

Глава 1. Сбой реальности

Месяц Аэрилон, 2000 г. Э.С.

Сознание возвращалось рваными, мутными вспышками — словно старый телевизор ловил помехи. Сначала — только темнота: глухая, тягучая, без снов и мыслей. Идеальное небытие, которое, наверное, и есть смерть. Лекс почти смирился с ним. Почти.

Потом в темноту ворвалась боль.

Кто‑то невидимый вбивал раскалённые гвозди в каждый сустав, в каждый позвонок. Тело горело — будто его вынули из морозилки и сунули в доменную печь. Лекс попытался закричать — горло свело судорогой, наружу вырвался только сиплый, булькающий хрип. Попробовал пошевелить пальцами — они не слушались, словно каждый сустав залили расплавленным свинцом.

«Жив, — мелькнула мысль, холодная и отчётливая. — Чёрт возьми, я жив».

И сразу следом пришли воспоминания. Лаборатория, мерцание экранов, Ромкин крик: «Лёха, отключай, сейчас рванёт к чёрту!» — ослепительная вспышка, запах озона, жар, ударивший в лицо. А потом ощущение, будто его пропустили через гигантский пресс, сплющивая само сознание.

Ромка.

Лекс зажмурился — бесполезно. Лицо друга всплыло перед внутренним взором с пугающей чёткостью. Ромка всегда был самым спокойным в их команде. Когда три года назад на комбинате система дала сбой и погибли люди, Ромка первым вошёл в заражённую зону, чтобы вытащить рабочих. Лекс помнил его последние слова по рации: «Лёха, не вини себя. Ты не знал». А потом — тишина.

Лекс тогда чудом избежал тюрьмы, но избежать себя самого не смог. Он ушёл с работы, разорвал все связи, поселился в гараже и начал пить. А когда понял, что алкоголь не заглушает голос совести, попытался заглушить его работой — снова полез в опасные эксперименты.

Идиот. Самоубийца, который боялся признаться себе, что хочет умереть.

Взрыв в лаборатории стал приговором? Или шансом?

Тьма отступила, сменившись багровыми кругами. Они вращались медленно, гипнотически, и Лекс на мгновение провалился обратно, в полузабытьё, где мелькали новые обрывки: странное вторжение в тот самый миг, когда реальность рвалась на части. Словно тысячи раскалённых игл вонзились в мозг, прожигая новые пути, перестраивая что‑то внутри без спроса. На долю секунды перед внутренним взором мелькнули кристаллические структуры, сложные схемы, пульсирующие линии — и погасли. Он не успел испугаться — просто провалился в бездонную черноту.

Лекс с трудом разлепил веки. Правый глаз открылся сразу, пропуская тусклый, серый свет. Левый поддался только со второй попытки — ресницы слиплись от чего‑то липкого, то ли крови, то ли грязи. Картинка двоилась, плыла, но постепенно складывалась в нечто осмысленное.

Деревянные прутья. Грязная солома вперемешку с тем, о чём лучше не думать. Низкий дощатый потолок, нависающий так близко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Чьи‑то босые ступни в цыпках и ссадинах упирались ему прямо в лицо. Лекс дёрнулся, пытаясь отодвинуться, и обнаружил, что руки не слушаются. Точнее, слушаются, но в очень ограниченном диапазоне.

Кандалы. Холодный металл плотно охватывал запястья, соединяясь короткой ржавой цепью. Лекс рванул — металл лишь глубже впился в кожу, обжигая холодом и оставляя красные полосы, которые тут же начали пульсировать болью. Но вместе с болью пришло и другое ощущение: тонкая цепочка на шее, которую он раньше не замечал, вдруг отозвалась слабым пульсом, будто жила. Металл касался кожи с ледяной отчётливостью, но в этом прикосновении не было враждебности — словно цепочка всегда была частью его, якорем в шторме, напоминанием о чём‑то важном, что он пока не мог вспомнить.

«Артефакт? — мелькнула мысль. — Но откуда?»

Взрыв. Вторжение. Может, это каким‑то образом прицепилось к нему в тот момент?

— Очухался, — проскрипело где‑то рядом.

Чужая, гортанная речь. Но он понимал каждое слово. Это было неправильно, но сознание, дезориентированное и раздробленное, ещё не могло ухватить эту странность. Оно цеплялось за обрывки, за конкретику, за этого человека с голосом, похожим на скрип старой двери.

Лекс повернул голову на звук. В углу клетки, привалившись спиной к дощатой стене, сидел старик. Седая косматая борода, лицо в глубоких морщинах, похожее на печёное яблоко. Но глаза — живые, цепкие, внимательные. Такие глаза бывают у людей, переживших столько, что смерть перестала их пугать, превратившись в просто ещё одного соседа по бараку.

— Где я? — спросил Лекс хрипло. Голос прозвучал чуждо, словно принадлежал кому‑то другому.

— В фургоне. Работорговцы везут нас на рынок, в Стальной Шпиль. — Старик почесал бороду и добавил: — Век живи — век учись, а дураком помереть всегда успеешь. Только я, видать, слишком долго живу, чтоб дураком‑то помирать.

Он сплюнул в темноту — плевок шлёпнулся о солому.

— Стальные земли, — продолжил старик, видя непонимание в глазах собеседника. — Едем в столицу, на невольничий рынок. Будут продавать нас, как скотину. — Он снова сплюнул. — А ты, видать, издалека. Может, с северных поселений, где ещё люди вольными были? Давно их нет там, но слухи ходят. А может, и вовсе из‑за моря?

Лекс попытался осмыслить услышанное. Стальные земли, столица, невольничий рынок. Слова звучали как бред, как дешёвый фэнтези-роман. Но старик не врал — слишком спокоен был его голос. Спокоен той особой спокойствием, какое бывает только у людей, которым уже всё равно.

— Давно едем? — спросил Лекс, цепляясь за любую информацию.

— Третьи сутки. Завтра к вечеру будем на месте. — Старик кивнул куда‑то в сторону, откуда доносился ритмичный гул. — Дорога идёт через Перевал Слёз. Ветер там такой, что фургоны чуть не переворачивает. Нашим «хозяевам» плевать — был бы товар доставлен. Им бы только монеты считать, а на наши спины — ровно до той минуты, пока груз не сдан.

— Кто нас везёт?

— Эльфы. — Старик скривился, будто лимон разжевал. — Высшая раса, как они себя величают. Для них мы — скот, мясо, расходный материал. Я уж пятнадцать лет в рабстве, всего навидался. И не только эльфы — дворфы тоже людей покупают, для своих шахт, и дракониды для арен. Но эльфы — самые… как бы это сказать… правильные, что ли. У них эта аристократия, чистота крови. Считают себя прямыми наследниками Древних.

— Древних? — переспросил Лекс, чувствуя, как цепочка на шее снова слабо пульсирует.

— Ага. Была когда‑то раса, могущественная. — старик оживился. — Строили летающие города, артефакты ковали, могли управлять самой реальностью — эфиром, как его называют магистры. А потом погибли. Одни говорят — прогневали богов, другие — уничтожили себя в междоусобной войне. Теперь от них остались только руины, полные опасных сокровищ. Говорят, где‑то на