Книга миров - Майлс Джон Брейер

Майлс Джон Брейер

Книга миров

The Book of Worlds 1929

Для психиатров случай профессора Косгрейва — это поразительный пример компенсаторного психоза. Сейчас он сидит на краю койки в частной лечебнице для душевнобольных, воркует, щебечет и забавно помахивает зажатым в губах венком из прутьев. Вернется ли к нему когда-нибудь рассудок — вопрос спорный. Сможет ли кто-то еще постичь устройство и принцип работы его гиперстереоскопа — тоже загадка. А уж найдется ли у кого-нибудь смелость воспользоваться этим прибором, даже если секрет его будет раскрыт — учитывая то, что произошло с профессором Косгрейвом, — это и вовсе относится к области туманных сомнений и догадок.

Я так много раз пересказывал эту историю врачам, что теперь начинаю различать некую логическую последовательность в событиях, которые поначалу совершенно сбивали меня с толку. Будучи главным ассистентом профессора Косгрейва, я, без сомнения, находился к нему ближе, чем кто бы то ни было, и знал больше остальных о его работе, а также о причинах трагедии, постигшей его. Физики, которые лишь изучали его аппарат и уравнения и не знали его лично, не смогли понять значения того, что произошло, в отличие от меня, жившего и работавшего с ним бок о бок дни и ночи напролет.

Да, теперь, после нескольких месяцев непрестанных размышлений, всё начинает казаться мне логичным. Поскольку никто другой так и не смог до конца понять, что именно произошло, я просто обязан сделать всё возможное, чтобы изложить события последовательно.

Профессор Хемингфорд Косгрейв был самым высокоцивилизованным человеком из всех, кого мне доводилось знать.

Если человечество и вправду становится со временем более совершенным, то оно лишь идет по стопам таких передовых и утонченных образцов человеческого прогресса, каким был мой тогдашний руководитель на факультете физики. Это был невысокий, хрупкий с виду человек с классическими греческими чертами лица; при малом запасе физических сил он обладал поистине бесконечной выносливостью. Казалось, что неделя, проведенная в лаборатории дни и ночи напролет, никак не сказывалась на его здоровье.

Когда я восхваляю редкое сочетание математического гения и экспериментальных способностей этого столь известного человека, я попусту трачу слова. Но миру почти ничего не известно о других его изысканно тонких душевных качествах. Он был поэтом и художником; он взирал на всю красоту Космоса с изумленным восторгом. И был таким же чутким и сострадательным, как женщина. Сообщения о жертвах голода в Китае отвлекали его от самых важных экспериментов. Его студенты-ассистенты сговорились оберегать его от визитов старого капитана из Армии Спасения, который не раз отвлекал Косгрейва от работы рассказами о какой-нибудь женщине или ребенке, попавших в беду. Он был последним человеком на свете, кому следовало бы стать свидетелем тех ужасов, которые, по его словам, ему довелось увидеть.

Чуть более двух лет назад мы вместе планировали демонстрацию для его курса по квадрикам[1]. Мы подумывали изготовить модели некоторых тел, уравнения которых изучали студенты; однако при тогдашних обстоятельствах затраты времени и труда делали это почти невозможным. Я предложил воспользоваться тем, что на математическом факультете Чикагского университета все эти модели уже имеются. В итоге мы решили вопрос так: я поехал в Чикаго и сфотографировал эти модели стереоскопической камерой. Снимки этих причудливых геометрических фигур, рассматриваемые через стереоскоп, подошли для учебных целей ничуть не хуже, чем сами модели.

Я принёс стопку фотокарточек профессору Косгрейву на утверждение. Он просмотрел три‑четыре из них и, похоже, остался вполне доволен. Вдруг он отложил их и пристально посмотрел на меня.

— Знаете, какая мысль меня только что посетила? — спросил он странным тоном.

Я покачал головой.

— Вы ведь знаете, над чем я сейчас работаю? — продолжил он.

— Вы имеете в виду ваши Уравнения Расширения?..

— В просторечии — Четвертого Измерения, — он улыбнулся при мысли о них. — И вы знаете, к какому выводу я начал склоняться, особенно после эксперимента с гироскопом?

— Да, знаю… хотя мне всё ещё трудно осознать, что другое измерение действительно может существовать. Я всегда считал Четвёртое Измерение математической абстракцией.

— Это не абстракция.

Он произнес это так же буднично, как говорят «дважды два — четыре».

— Это нечто реально существующее. Теперь вы видите связь? — Он потряс стереоскопом перед моим лицом.

Я снова покачал головой. Я чувствовал себя беспомощным: его мысль всегда опережала мою на много шагов. Тогда он объяснил:

— Этот прибор берёт двумерную фигуру на плоской поверхности и преобразует её так, что мозг воспринимает её как трёхмерный объект в пространстве!

Он ждал, пока я уловлю его мысль, но мне это всё никак не удавалось. Профессор снисходительно улыбнулся.

— Если Четвертое Измерение действительно является измерением, а не математической абстракцией, — он доверительно улыбнулся, сделав акцент на слове «если», — то разве мы не можем создать гиперстереоскопический прибор, преобразующий трехмерную модель четырехмерного объекта в изображение, воспринимаемое мозгом в его истинной четырехмерной форме?

Я продолжал растерянно переводить взгляд с него на стереоскоп и обратно.

— По сути дела, — продолжал он, — наш трехмерный мир — всего лишь сечение, вырезанное тем, что мы называем пространством, из Космоса, существующего в четырех или более измерениях. Наш трехмерный мир относится к истинному положению дел точно так же, как эти плоские фотографии — к моделям, которые вы снимали. Уж это-то вы наверняка понимаете из наших уравнений?

— Да, — с готовностью согласился я, радуясь, что нашёл знакомые точки опоры, — точно так же, как настоящее время — это сечение бесконечности, «вырезанное» перемещающимся в пространстве сектором, движение которого необратимо: оно направлено только в одну сторону.

Он просиял, услышав это. Затем молча закончил просматривать геометрические стереограммы и вернул их мне.

Он потратил шесть месяцев на то, чтобы проработать свою идею на бумаге. Профессор не слишком часто обсуждал со мной свои планы, однако время от времени давал мне отдельные части задач для проведения расчётов. Например, он поручил мне вывести уравнения для проекции тессеракоида:

с восьми различных направлений, где каждая пара противоположных прямых углов перпендикулярна трем остальным парам. Большинство задач, которые он мне давал, касались проекций, но даже работая над ними я не мог уловить общего направления его работы.

Затем он целый год занимался экспериментами. Поскольку я математик, а не лаборант, я не принимал непосредственного участия в создании гиперстереоскопа. И всё же кое-чем помогал. Я рассчитывал показатели преломления кристаллов, выращиваемых им в