Книга миров - Майлс Джон Брейер

электрической печи; кроме того, вывел математическое описание весьма хитроумного прибора, предназначенного для интегрирования световых лучей, приходящих из двух разных направлений, в один составной пучок.

По-видимому, задача оказалась чрезвычайно сложной. Профессор Косгрейв провёл три недели в исследовательской лаборатории механического факультета. Затем он уехал в Чикаго и пробыл там около двух месяцев, оставив мне в качестве адреса временного пребывания психологический факультет Чикагского университета. И вот однажды он совершенно спокойно объявил мне, что гиперстереоскоп готов.

— Можно взглянуть? — сгорая от нетерпения, спросил я, ожидая, что вот-вот увижу Четвёртое Измерение.

Прибор был направлен в окно, выходящее на университетский городок. Он состоял из трёх телескопов, расположенных в форме треугольного параллелепипеда. Один конец комнаты был заполнен аппаратурой: электронными лампами и фотоэлементами, сканирующим диском и целыми путаницами проводов, протянутых между ящиками и шкафами с панелями, усыпанными циферблатами и приборами. На небольшом столике находились два окуляра, в которые следовало смотреть. Я прильнул к ним.

Мне стало дурно. Казалось, что я смотрю на клубящиеся испарения — плотные, тяжелые испарения и кипящие облака, быстро и хаотично перемещающиеся в головокружительном танце. Всё это словно дрожало от жара. Сквозь редкие разрывы то тут, то там мне удалось разглядеть сияющую жидкость, похожую на раскаленный добела металл, льющийся из ковша в литейном цеху. Там были кипящие, бурлящие озера этой субстанции. Я отпрянул от прибора.

— Что это? — выдохнул я.

— Я пока не уверен, — отозвался профессор Косгрейв. — Понадобятся длительные наблюдения и сопоставление полученных данных, прежде чем мы сможем объяснить увиденное.

Он начал быстро вращать ручки настройки. Я заглянул в окуляры снова. Испарения всё ещё были там, но они представляли собой тонкие спирали и завихрения. В основном же взору предстали голые, дымящиеся скалы. Они тянулись безрадостной, невыносимо унылой полосой, уходя в бесконечную даль. Пейзаж дышал жаром. Зрелище было бесконечно гнетущим. Мне там совсем не понравилось.

Я долго стоял за спиной профессора Косгрейва, пока он сидел за маленьким столиком, прильнув к окулярам прибора и крутя ручки настройки. Я уже собирался развернуться и незаметно выскользнуть из комнаты, оставив его наедине с этой «игрушкой», как вдруг он резко выпрямился. Его осенила новая идея.

— Вне всяких сомнений, те места, что мы видим — это некие области, которые вообще не лежат в нашем «пространстве», или же находятся от нас бесконечно далеко. Но в Четвертом Измерении они совсем близко. Представьте, что вы стоите у окна на верхнем этаже небоскреба, а в десяти футах от вас в окне соседнего здания сидит человек. С точки зрения вашего трехмерного зрения он совсем близко. Но для вашего тела, которое может двигаться только в двух измерениях, ваш друг находится на большом расстоянии. Если вы попытаетесь до него дотронуться, то обнаружите, что он не в десяти футах от вас, а в четверти мили — именно столько вам придется пройти, чтобы прикоснуться к нему.

— Или вот ещё пример: если я поставлю метку на каждом конце этого листа бумаги, а затем согну лист вдвое, то с трёхмерной точки зрения метки окажутся на расстоянии миллиметра друг от друга. Но с двумерной точки зрения они будут на расстоянии тридцати сантиметров.

— И этот стереоскоп точно так же «видит насквозь», через иную вселенную.

Он покачал головой.

— Мои аналогии слишком слабы. Эту идею сложно облечь в слова. Но посмотрите!

Я подошел к окулярам. Там была вода. Бескрайняя водная гладь. Просто вода. Она вздымалась, колыхалась и билась. Когда я развернул телескопы в сторону окна, в поле зрения попали какие-то черные камни. Над камнями была слизь. Слизь текла и сворачивалась в червеобразные формы. Это было отвратительно. Я оставил торжествующего профессора Косгрейва и поспешил прочь.

Потом, насколько я помню, события развивались стремительно. Пару дней спустя я застал его у стереоскопа.

— У меня получилось! — радостно воскликнул он, увидев меня. Я поспешил посмотреть в прибор.

— Нет! — он оттолкнул меня. — Получилось найти аналогию. Словно точки на страницах книги. Понимаете?

Я кивнул. Он продолжил.

— Точки на соседних страницах книги находятся далеко друг от друга, если рассматривать их в двух измерениях. Но когда книга закрыта, для трехмерного восприятия, способного видеть сквозь пространство от одной страницы к другой, две точки оказываются совсем рядом. Понимаете?

Я снова кивнул.

— А теперь смотрите!

Я увидел топкое болото среди исполинских деревьев с широкими, сочно-зелеными листьями. Огромные ящеры бродили вокруг, поднимая тучи брызг.

Я не смог удержаться от замечания.

— Это похоже на историю эволюции

Он удовлетворённо кивнул и продолжил:

— Каждое из этих мест должно быть отдельным и самостоятельным миром. Я могу свободно перемещаться между ними. Это не непрерывная история. Есть ступени. Резкие скачки. Между ними ничего нет. Я могу в любой момент увидеть любой из этих миров. Как страницы в книге!

Я заглянул снова. Профессор не менял настроек, и картина осталась прежней. Исполинский ящер пожирал какое-то живое существо, вытащенное из воды. Вода взбилась в розовую пену, и алая кровь брызнула на зеленую листву. Профессор продолжал говорить:

— То, что мы видим — это миры или вселенные, расположенные бок о бок в четвертом измерении. Словно страницы в книге. Боже! Какая невероятная энциклопедия!

— Кажется, я понимаю, — произнес я медленно, не будучи до конца в этом уверен. — Это как последовательные срезы, сделанные микротомом.

— Сходство есть. Но это не просто срезы. Это обособленные миры. Трехмерные миры, подобные нашему. Расположенные в ряд, где каждый на «страницу» впереди предыдущего. Трехмерные листы четырехмерной книги.

Осознать это было нелегко. Я ненадолго задумался.

— Я бы хотел, чтобы это увидел Карвер из Университета Пердью, — сказал я. — Помните его статью в «Scientific Monthly» о ваших уравнениях четырёхмерного пространства? Это было почти личное оскорбление. Недостойное ученого. Я бы отдал последнюю рубашку, чтобы увидеть его физиономию, когда он на это взглянет. Давайте пригласим его.

Профессор Косгрейв покачал головой.

— Зачем вызывать у человека отрицательные эмоции? В мире и так хватает неприятностей без нашего участия. Я сообщу ему эту новость в мягкой форме, когда представится возможность.

Это было так похоже на профессора Косгрейва. Он всегда был таким внимательным и чутким. Всегда старался оградить других людей от неприятностей. Этот человек был слишком хорош для нашего нынешнего эгоистичного и неучтивого века. Ему следовало бы родиться в какой-нибудь утопии будущего.

«Что он предпримет теперь?» — гадал я. Перед ним открылось необозримое множество миров. Понадобилась бы целая жизнь, чтобы просто мельком взглянуть на каждый. Неужели он потратит всё время на утоление любопытства и повернется спиной к математической физике? Ведь