Сестра моя - Иви Тару

Иви Тару

Сестра моя

Глава 1. Подменыш

и

Здесь боги ходят по лесам, а судьбу плетут Мокошь с Долей.

Растут в доме купца Боягорда две девочки, связанные судьбой и клятвой на крови. Одной из них предначертано страшное, но вторая ни за что не отдаст названную сестру ни татю лихому, ни чудищу лесному.

Причудливым узором переплелись жизни богатого купца, что хранит в душе страшную клятву, охотника, чей тотем бер лесной, найденыша, вскормленного волками, отшельницы-ведуньи, юного изгоя, лишенного всего, кроме чести.

Ведут их пути-дороги незнамо куда, по Забыть-реке, через Бронь-гору, а к счастью или на погибель одни боги ведают.

Сани неслись по замерзшему руслу реки, поскрипывали полозья, лошади учащали бег, не ожидая понукания, далекий вой подхлестывал сильнее кнута. Шуйц, на передке саней, все чаще оглядывался, пытаясь углядеть хоть что-то в наплывающих сумерках. Не стоило пускаться в такой путь одному, баба позади, в санях, не в счет, но по-иному нельзя. Он еще раз оглянулся и чуть задержался взглядом на женщине, укрытой ворохом шкур. «Охрани меня, Велес, не дай пропасть», ‒ взмолился он в который раз со времени отъезда из Кологрива. Только и оставалось надеяться, что нить его судьбы, спряденная Долей, еще не заканчивается, или что Недоля все же решит вплести туда пару лишних волоконцев.

Лед на реке Волше в этом году встал крепко, без торосов. Как Шуйц ни торопился, но частые остановки в пути приходилось делать, не столько роздых лошадям дать, сколько из-за «величайшей ценности», доверенной ему. В прибрежных селах он не скупился на плату, лишь бы сберечь то, что сейчас крепко держала в руках немая от рождения Неёла.

Через три дня они добрались до поворота на реку Оскуйку, по ней через день должны были выйти к погосту Плице. Шуйц и раньше слышал отдаленный вой, сейчас же краем глаза замечал за деревьями вдоль берегов длинные серые тела. Вдобавок повалил густой снег, и сквозь эту пелену Шуйц опасался пропустить съезд с реки к нужному погосту. Он передвинул топор за поясом ближе к руке, левой, из-за которой и получил свое прозвище.

Вой вожака раздался совсем близко, его подхватила вся стая, и серые тени вынырнули прямо из снежной пелены. Шуйц вскрикнул от неожиданности, потом с силой стеганул по крупу правой лошади, а потом и левой. Лошади сделали отчаянный рывок, но тут же захрипели, забили копытами в воздухе, становясь на дыбки. Зверь метнулся наперерез, щелкнули зубы, сани развернуло. Шуйца чуть не выбросило вон, еле удержался. Кнут упал, Шуйц тянул поводья, выравнивая сани. Сзади тяжко ухнуло, сани тряхнуло. Краем глаза Шуйц заметил огромного волка прямо за своей спиной. Развернулся, одновременно таща из-за пояса топор. Неёла раззявила рот в немом крике, натягивая на себя медвежью полость. Зверь потянулся к ней, ухватил шкуру, дернул, выхватил меховой куль из рук обмершей от страха бабы.

‒ Не трожь! Пшёл вон! ‒ заорал Шуйц каким-то не своим голосом, махнул топорищем, не достал, снова замахнулся.

Волк отпрянул, оттолкнулся задними лапами и одним прыжком исчез в белой пелене. Смертно заржала кобыла. Сани дернулись и резко накренились. Шуйц попытался ухватиться за что-нибудь, но не успел, только почувствовал, как летит вниз, плашмя, оземь. Лицо облепил снег, пятерней он протер глаза, увидел, как хрипит кобыла, пытаясь стряхнуть смерть, повисшую на шее, вторая лошадь била копытами перед мордой другого волка. Первой лошади удалось стряхнуть волка, и теперь обе они, лишившись ездока, понеслись прочь. За ними темными точками на белом полотне реки гнались хищники. Темный силуэт на снегу шевельнулся: Неёла ползла прочь, мотая головой, потом встала и побежала, не разбирая дороги. Сил крикнуть ей у Шуйца не осталось. Он посмотрел на рукоять топора, торчащую из сугроба ‒ ему оставалось только одно ‒ видно вот такую нить сплела ему Недоля. Он упал лицом в снег и завыл. Его вой слился с воем стаи, которая настигла добычу.

***

Утреннее солнце еще цеплялось за макушки елей, густо облепленных снегом. Венрад втянул носом морозный воздух, волосинки в носу слиплись, заставив его широко раздуть ноздри. Он поднял ворот, скрыв нижнюю часть лица, подышал в густой мех, согревая щеки. Зима выдалась снежная, сугробы в Лосинках доходили до самых окон. Сегодня утром Венраду снова пришлось откапывать дверь и прокладывать себе путь к дровяному сараю и воротцам на улицу. Зима не пугала охотника, в эту пору зверя только и бить. Белку, зайца, куницу. Дичины в этом году наплодилось много, и волки к людям пока не хаживали. Помнились Венраду годы, когда зверь скотину прям в загонах резал. Венрад тронул то место на груди, где висел оберег: медвежий коготь, знак бога Велеса.

Путь его лежал через подлесок, к просеке, где он с вечера приметил стаю тетеревов. Если повезет, то и заяц попадется. Хорошо бы лося добыть, но тут одному трудно справиться. Сейчас он остро жалел, что не обзавелся семьей. Не было желающих отдать дочь пришлому охотнику, да он и сам не особо хотел приводить в дом женщину. Лес ‒ вот его дом, настоящий. По молодости помотало его по дорогам, был и у нурманов, о чем вспоминать не любил, гребцом на купеческих стругах ходил, потом прибился к ушкуйникам*‒ понравилась их вольная жизнь. Несколько лет назад осел здесь, в Лосинках, где вряд ли больше пяти десятков человек наберется вместе с детьми малыми да стариками. Изба Венрада стояла с восточной стороны, за тыном. Ему так было удобнее ходить на охоту, не тревожа никого. Добытую птицу он менял на молоко и хлеб, шкурки хранил до весны, когда можно будет отправиться на ближайший погост, сбыть все одним разом, пополнить запасы соли и всего, что нужно в хозяйстве. Жизнью Венрад был доволен. Вроде и с людьми, а вроде и сам по себе.

Лыжи, подбитые лосиным мехом, скользили по свежему снегу легко. Венрад двигался размеренно, сберегая дыхание, глаза подмечали, где цепочку птичьих когтей, где лунки залегших на ночь куропаток. Останавливаться не стал, лишь место запомнил ‒ пригодится. Сейчас надо тетерева добыть, а то потом ищи их по лесу. Ему осталось пересечь занесенное снегом поле, лес уже вздымался перед ним, когда внимание привлек сугроб