Адвокатка Бабы-яги - Евгения Викторовна Некрасова

Евгения Некрасова

Адвокатка Бабы-яги

Иллюстрация: Ульяна Подкорытова

Дизайн: дизайн-студия «Holystiсk»

© Евгения Некрасова

© ООО «Вимбо»

Книга вышла при поддержке литературного агента Галины Бочаровой.

Несмеяна

Многие хотели заставить меня улыбаться. Мои родители водили меня на детские спектакли, ёлки, в цирк. Я скучала. Моя первая учительница называла меня вишней, за постоянное нерадостное выражение лица. Я не понимала, чему радоваться. Дети и взрослые смеялись чаще всего от плохих шуток или над тем, что кто-то совершает ошибку и выглядит отчаянно. На улицах и в помещениях люди кричали, плакали, произносили матерные слова, иногда шипели. Друг другу, мне, дверям, стенам, животным, асфальту, пустому вертикальному пространству. Постепенно я приноровилась. Иногда улыбалась и смеялась со всеми и над тем, над чем было принято у остальных. В некоторых случаях мне действительно было смешно. После любого смеха всегда становилось плохо, я назвала это смеховым похмельем.

Натянутая кожа, сокращённые мышцы, сквозняк на зубы и внутрь гортани – это улыбка. Натянутая кожа, сокращённые мышцы, сквозняк на зубы и внутрь гортани, обратный сквозняк со звуком из гортани – это смех. Всё это так ценят люди.

Потом я выросла. Родители очень хотели, чтобы я стала врачом, как они. Я не хотела. Я планировала отделиться от людей. Мечтала стать морским биологом. Животные для меня были ок. Хотела жить на ледяном острове далеко от всех. Среди тюленей и морских львов. На случай белого медведя я завела бы себе ружьё, для выстрела в воздух. Но меня заставили поступить на медицинский. Студенческое проживание было скучное, нелепое и бесполезное. Несмотря на то, что я почти не улыбалась, я несколько раз занялась сексом, у меня появились свои люди, меньше друзья, больше знакомые. Училась я ок, но мне не было интересно. Преподаватели чувствовали. Они мне нравились, умные люди.

На третий год в институте я в четвёртый раз в жизни пошла на вечеринку. На кухне её пересиживала. Пришёл человек, нашёл ножницы в ящике хозяев, отрезал себе чёлку слева. Мы стали разговаривать. Я поделилась с ним сигаретой. Через два месяца мы поженились и я перестала учиться. Мы переехали в город мужа на севере. Моя родительская семья не расстроилась, решили, что замужество лучше для меня, чем образование. Муж мне только иногда нравился, но он привлёк обещанием увезти меня к северному морю. Я надеялась здесь на тюленей и морских львов. Специально не гуглила, не проверяла, загадала, думала, вдруг повезёт. И они там оказались – морские котики – ушастые и шерстяные. Но они боялись людей, никогда не приближались. Я их понимала. Заказала себе бинокль и наблюдала за тем, как далеко в море котики качают приглаженными головами, моргают глазами-пуговицами и катаются на льдинах. Муж спросил, собираюсь ли я высматривать его, когда он будет возвращаться из рейса. Я даже не подумала об этом.

Море зверело и звенело как битое стекло, между серыми сопками сидели низкие серые панельки. Мы жили на третьем этаже одной из них. Сопки были обиты сизо-зелёным мхом. В первую половину лета ночь не наступала. Небо плавало как кисельная жижа. Осенью, зимой, весной оно заливалось ядовито-зелёным неоном. На него приезжало смотреть много туристов, но людей даже тогда собиралось меньше, чем в обычный день моей прошлой жизни. Мне здесь нравилось.

Мужа я видела по графику: две недели через три, мне это тоже нравилось. Он работал на рыболовецком судне. Когда он возвращался, я готовила ему мясо с овощами. Ему хотелось есть всё, что не рыба. Потом мы смотрели накопившиеся за его отсутствие сериалы. Потом занимались сексом. Дальше он спал, скроллил ленту, встречался с друзьями, курил, красил балкон, занимался со мной сексом, ходил в гараж. Муж сам как тюлень, просил внимания и еды, мне было не сложно две недели через три. Мне повезло, я не встречалась с его друзьями, мы обговорили ещё до свадьбы, что я, как он это называл, нелюдимая. И на радость, в приморском городе не жила его семья. Муж тут вырос, но его отец умер, а мать вышла замуж в соседнюю страну. За два-три дня до его рейса мы отправлялись на машине в гипермаркет за сто километров от нашего города. Покупали продукты и товары для дома. Для меня и для будущего. Я помогала мужу собираться в рейс. Готовила мясо с овощами. В ночь перед отплытием мы обязательно занимались сексом. Летом никакой ночи не было, мне нравилось глядеть на розовый кисель, а муж просил закрывать шторы. Тут у всех шторы-шубы. Ими привыкли спасаться от холода и вечного дня.

Я быстро нашла работу с моим недообразованием. Стала сестрой в физиокабинете местной поликлиники. У меня была такая практика ещё на первом курсе. Три недели. Этого оказалось достаточно. В приморском городе пациентов ходило не много, но регулярно. Чаще всего лечили отиты и ангины. Реже ЖКТ, травмы и иногда мигрени. Мне нравился мой белый халат и красные шторы, отделяющие одну процедурную кабину от другой. В кварцевом люди сидели мальками, пойманными на светящиеся тубусы через ноздри или рот. Иногда до четырёх человек рядом. Это походило на ритуал. Я служила жрицей. Люди вели себя как в храме. Молчали, двигались тихо, не топали, шептали мне свои фамилии, не переговаривались, старались не глядеть друг другу в глаза, когда сидели рядом на кварце. Уважали меня и даже боялись, но не меня лично, а медицинско-техническую силу, которую я представляла. В кабинах с электрофорезом я накладывала лекарство на аппликатор, прикладывала к больному месту или рваной коже пациента, устанавливала заряд, пускала ток. Мне нравилось, что для каждого ритуала было своё пространство. Только кварцевые сидели иногда вместе, остальные лечились в отдельных тряпочных палатах, такого уровня комфорта пациенты других направлений медицины не могли добиться даже за деньги. Я чувствовала себя счастливой в работе. Ток урчал, журчал, гудел и ныл. Подогревал мою светлую печаль. Я знала, что физиопроцедуры вряд ли работают. Читала статьи на русском и английском ещё во время учёбы. Что они, как и заброшенный пионерский лагерь на окраине приморского города или памятник Ленину, – остатки прошлой жизни. Только лагерь не функционировал, в Ленина не верили, а вот электрофорез