Адвокатка Бабы-яги - Евгения Викторовна Некрасова

Пока пациенты находились внутри ритуала, я читала книгу, заполняла карточки на компьютере, иногда вязала. Я полюбила вязать на Севере. Сначала я захотела себе капор с затягивающимися завязками. Уши мёрзли, задувал ветер. Муж попросил сначала носки, потом свитер. Звенел будильник, я шла отключать пациента от ритуала. Мне нравилось на собственном мобильном заводить будильник для каждого номера кабины или номера каждого кварцевого тубуса.

В кабинет иногда приходила хирургиня. Худая, с широкой грудной клеткой, круглолицая, гораздо выше меня, с жёлтыми скандинавскими волосами и водянистыми голубыми глазами. Она здоровалась и спрашивала, могу ли я. Если не было пациентов или до окончания ритуалов тех, кто сидел под током, оказывалось более семи минут, я брала телефон, и мы вместе шли курить на задник поликлиники. Хирургиня рассказывала мне про наше место работы, город, северное сияние, про себя делилась хвостиками историй. Она тут выросла. При северном сиянии нельзя было кричать, иначе оно убежит – так они верили в детстве. Во время сияния у многих были мигрени, как у моего мужа. У меня нет. У хирургини иногда. Она меня спросила, давно ли у меня депрессия, я отвечала, что у меня её нет и что люди в настоящей депрессии часто хохочут и улыбаются, неулыбчивость просто свойство моей личности. А шутки я понимаю, но не нахожу их смешными. Может, это печаль? – спросила она. Светлая печаль. Я подумала и согласилась. Светлая печаль мне нравилась. Не мерцающая, как сияние. А спокойная, как белая ночь.

Дома две недели через три тоже было не просто. Муж требовал всё больше внимания, соучастия, совместных эмоций. Он беспокоился, что я не улыбаюсь. Волновался, что не делает меня счастливой, я говорила, что счастье можно выражать по-разному. На седьмой месяц нашего брака он прекратил волноваться и стал меня обвинять в том, что я не рассказываю, почему я несчастна в браке с ним, хотя он так сильно старается. Я объясняла ему, что моя неулыбчивость – просто особенность моей личности. И смурность не означает, что я не счастливая. С ним. Так млять – убери эту особенность, сказал он, сделай мне приятное. Я сделала. Натянутая кожа, сокращённые мышцы, сквозняк на зубы и внутрь гортани. Но ощутила тёмную печаль.

В это же двухнеделье муж впервые заставил меня пойти с ним к его другу на день рождения. За уже пьяным столом именинник спросил, чего я такая мрачная. Муж принялся пальцами раскрывать мне рот в улыбке. И кричать – ты сука будешь улыбаться, будешь. Гости смеялись от страха или им правда было забавно. Мы вернулись домой и муж проплакал всю белую ночь, лёжа рядом со мной. Я лежала под общим с ним одеялом, не двигалась.

Муж ушёл в рейс, накануне я не помогала ему собираться, не занялась с ним сексом. Через пару дней я сняла однушку на пятом этаже в доме на первой линии. И утром перед работой перенесла туда вещи. Я забрала только одежду и свой компьютер, все остальное, даже нажитое вместе, подаренное на свадьбу мне не сдалось.

Моя жизнь стала светлее. После работы я готовила себе ужин. Смотрела на море в окно. Вязала и смотрела одна сериалы. Иногда там были смешные шутки, я кивала. По утрам я начала бегать вдоль моря по земле. Раньше я тоже могла бегать, по крайней мере, в те недели, когда мужа не было дома, но начала именно сейчас. Далеко в море копошились плотные шерстяные тела морских котиков. Маленькие живые запятые. Они радовали меня, делали меня счастливой только потому, что жили. На бегу я весила как моя прозрачная печаль, полностью состояла из неё.

Про то, что я ушла от мужа, узнали все в городе. Про его попытку заставить меня смеяться на дне рождения тоже. Пациенты шептали мне особенно вежливо, ток струился особенно бережно, сёстры и врачи улыбались при встрече болезненно. Хирургиня, извергая дым из своего викингового рта, спрашивала, как я. Я говорила – отлично, в светлой печали. Она улыбалась, будто мы жили на юге.

Через три недели муж пришёл в поликлинику. Вломился в мой кабинет ледяным потоком. Стал кричать, требовать, обвинять. Пациенты соскочили с токов и вышли из кабинок. Я предложила ему поговорить в другом пространстве, но муж не сдвигался с места. Он рассказал, что отрезал чёлку тогда в кухне, потому что так придумал знакомиться с девушками, потому что он разглядел меня ещё в комнате и я ему понравилась. Он делал так раньше, ходил со странной чёлкой, и работало, и вот только на мне женился. Той, что не умеет любить, благодарить и чувствовать. Стеклись врачи и сёстры. Я злилась на всех больше, чем на мужа, за то, что пришли наблюдать за нашей драмой. Тут появилась хирургиня-викинг и вывела мужа на задник поликлиники. Когда я, извинившись перед пациентами и коллегами, туда тоже вышла, хирургиня курила уже одна. Всё сделалось тихим и бело-серым, обычным для этого города. Я сказала, что испытываю прозрачную печаль. Хирургиня нагнулась ко мне и поцеловала меня в губы. Я не ответила на её поцелуй, но улыбнулась ей в поцелуе.

С мужем мы больше никогда не разговаривали. Он звонил несколько раз моей маме уже после посещения меня в поликлинике, та звонила мне, ругала за бессмысленную жизнь и за мучение мужа. Нас с ним развели просто и быстро. Я встречала его в Пятёрочке, по несколько раз за две недели через три, почти всегда он вёл за собой какую-нибудь молодую женщину, как ребёнок куклу. Очень гордо. Специально останавливался вместе с ней рядом с теми полками, где была я. Поначалу мне было смешно. Он всё-таки смог меня рассмешить. Я смеялась не ртом, а внутренностью живота. Открыла, что где-то там был мой специальный орган для настоящих улыбок и смеха. При встречах с бывшим мужем я стала испытывать тёмно-синюю тяжёлую печаль и жалость. Потом он перестал попадаться мне в Пятёрочке, один из моих кварцевых пациентов сказал, что бывший муж уплыл куда-то на заработки. Мама звонила мне, один раз к разговору присоединился отец, они звали меня домой. Вернуться в институт. Через полтора года я встретила бывшего мужа в Пятёрочке с ребёнком на плечах и женщиной. Он выглядел очень печальным и не заметил меня. Мне это понравилось, моя печаль стала лёгкой