Боярский сын. Отрок - Алексей Владимирович Калинин

Боярский сын. Отрок

Глава 1

— Куда это ты намылился, боярич? — Матрёшка возникла в дверях моей комнаты словно из-под земли, скрестила руки на пышной груди.

На ней был передник, перепачканный мукой — верный признак того, что на ужин будут её фирменные пирожки с капустой. Узнала, что я их обожаю и давай стряпать, как оглашенная. Уже третий день подряд моё утро начинается не с похода в туалет, а с запаха сдобы возле кровати. Да ещё и вечером достается.

Но сегодня я решил не падать в объятия обжорства, а заняться собой. Раны подзажили, спасибо родовому лекарю. Рёбра не беспокоили, так что можно и на тренировку.

— Пробежаться, Матрён, — я затянул шнурки на кроссовках. — Ноги размять. Засиделся я что-то в четырёх стенах.

Её брови взлетели вверх, образуя две удивленные дуги.

— Пробежаться⁈ Да ты с ума сошел, Елисей Святославович! Тебе лекарь что велел? Покой! А ты — бежать! Да у тебя швы разойдутся! Рёбрышки снова один за другой зайдут!

Я улыбнулся. Её забота была искренней, почти материнской. Вот жеж, самой всего пятнадцать, а ведёт себя как моя сиделка. Нет, она сидела рядом, когда я валялся в беспамятстве, но эта забота не должна перерастать в гиперопеку, а то скоро и в туалет одному не сходить!

— Не разойдутся. Я трусцой по парку пробегусь да и обратно. Я должен понять, на что тело способно. Сидя в постели, этого не выяснить. И да, не надо со мной бежать! Я и один справлюсь!

Она покачала головой, но спорить не стала. Знала, что бесполезно. Лишь проворчала себе под нос что-то про «шило в одном месте». Да пусть ворчит, лишь бы в кофе от огорчения не плевала — не люблю с пенкой.

Почему отказал ей? Да потому что если не справлюсь, то не хочется, чтобы кто-то увидел мою слабость. Да и не хочется постоянно ловить озабоченные взгляды — не сдохнет ли сейчас боярич, не упадёт ли в крапиву и не забьётся ли в падучей?

Ну её на фиг. Лучше один пробегусь. Разомнусь, в самом деле.

Три дня. Три дня я пролежал пластом, ощущая себя хрустальной вазой, которую склеили на скорую руку после падения с пятого этажа. Доктор Василий Пантелеич, старый ворчун с руками пианиста и душой полевого хирурга, отпаивал меня отварами, которые на вкус напоминали смесь болотной жижи и гнилых грибов, обёртывал вонючими повязками, и строго-настрого запретил вставать.

Матрёшка вторила ему, подсовывала куриный бульон и стращала рассказами о смещении рёбер, которое непременно случится, если я сделаю хоть одно лишнее движение. Да если даже неудачно пукну, то вообще произойдёт «инфаркт Микарда с вот таким рубцом!»

То есть, понимаете, как мне всё это осточертело?

Сегодня же я чувствовал себя иначе.

Золотистое тепло живицы, что зажглось в груди после «подарка» белого оборотня, грело изнутри и тоже подлечивало. Пульсировало в такт сердцу, растекалось по венам с каждым вдохом, наполняло тело новой энергией.

И это было «щщщика-а-арно»!

Рёбра всё ещё напоминали о себе тупой болью, если я делал резкий вдох, но то была уже привычная боль, а не острые вспышки, что пронзали меня в первые сутки. Телу, привыкшему к нагрузкам в прошлой жизни, требовалось движение.

Ведь движение и есть сама жизнь!

Вечерняя прохлада приятно остудила лицо. Квартал Ярославских жил своей, обособленной жизнью. Это был город в городе — несколько десятков гектаров земли в престижном районе Красногорска. Внутри — идеальные газоны, особняки в старорусском стиле, тихие, освещённые фонарями улочки, собственные фитнес-центры, поликлиники, школы, детские сады и несколько храмов. Наш мир — наши правила.

Я бежал легко, почти не касаясь земли. Лёгкие, ещё недавно сдавленные болью, жадно вдыхали чистый воздух. Тело отзывалось с благодарностью, мышцы пели, вспоминая привычную работу. На встречу попался Гордей Степанцов, начальник команды элитных бойцов. Кивнул ему, он в ответ поклонился. У фонтана гуляла семья Воронцовых, они тоже отдалённо принадлежат к роду Ярославских. Приветственно машу им, младшая дочь смешно машет мне в ответ, а взрослые слегка кланяются. В этих кварталах все свои. Почти все в той или иной мере принадлежат к роду или же служат Ярославским.

Круг за кругом я наматывал километры по периметру наших владений, постепенно увеличивая темп. Золотой шарик в груди разгорался всё ярче, согревал изнутри. Я чувствовал, как энергия течёт по телу, залечивала последние микротравмы, разгоняла застоявшуюся кровь. Я чувствовал себя живым.

Десятый километр. Я приближался к самой дальней, «технической» границе квартала. Здесь не было шикарных особняков, только хозяйственные постройки, склады и задний выезд для грузовиков, за которым начиналась совсем другая территория.

Именно здесь я их и увидел.

На старой, обшарпанной лавочке сидели трое. Их одежда была весьма примечательна: растянутые треники, выцветшие олимпийки. Она резко контрастировала с ухоженностью нашего парка. Лица одутловатые, помятые, с нездоровым багровым румянцем. От них за несколько метров несло перегаром, дешёвым табаком и спиртовой вонью, какую издаёт кожа алкашей. Мусор. Биологический и социальный мусор.

Я собирался просто пробежать мимо, не обращая внимания. Таких хватало за забором, но как они попали сюда? Охрана проспала? Маловероятно. Надо бы сообщить Гордею, пусть вышлет пару людей, чтобы вытолкали этих засранцев взашей.

— Э, слышь, спортсмен! — окликнул меня самый крупный из них. Здоровяк обладатель бычьей шеи и маленьких, заплывших жиром глаз. Голос у него был прокуренный, с гнусавой хрипотцой. — Слышь, я к кому обращаюсь?

Я остановился, медленно поворачиваясь. Не потому, что испугался. Из любопытства. Они совсем берега попутали? Или не знают — кто я?

Чужаки, которые проникли на территорию Рода Ярославских. Ещё и ведут себя вызывающе.

— Это вы мне? — спросил я спокойно.

— А то к кому, ёпт, — сплюнул он под ноги. — Тут кроме тебя нет никого. Ты это, слышь, пацанчик, подкинь на опохмел, а? Трубы горят — сил нет. Видно же, что мажор, не обеднеешь.

Двое его дружков согласно закивали. Один тощий и дёрганый, с бегающими глазками, потирал руки, словно ему уже было холодно. Второй молчаливый, со стеклянным взглядом, тупо смотрел на меня, пожёвывая спичку.

Я окинул их оценивающим взглядом. На вид от тридцати до пятидесяти. Хм, а вот это интересно! В их позах, в том, как они сидели, чувствовалось ожидание. Но чего они ждали? Того, что