Расцвет империи - Денис Старый

Денис Старый

Слуга государев 10. Расцвет империи

Глава 1

Москва.

17 мая 1685 года.

В те долгие годы, когда Мария Казимира была законной супругой короля Речи Посполитой Яна Собеского, она вынужденно вела образ жизни, который целиком и полностью зависел от воли ее мужа. По сути, ее блестящий, на первый взгляд, королевский удел мало чем отличался от глухого, беспросветного затворничества, в котором до сих пор коротали свой век русские женщины в тесных, скрытых от чужих глаз боярских теремах.

С той лишь разницей, что Марии Казимире дозволялось выходить в свет. Она блистала на пышных дипломатических приемах, носила тяжелые, расшитые золотом платья, но при этом обязана была улыбаться и говорить исключительно выверенными, подобострастными фразами подчиненной женщины. Вся ее публичная жизнь, каждый жест и каждый взмах веера имели под собой лишь одну-единственную, непререкаемую цель — прославление и всяческое возвеличивание собственного венценосного мужа. Шаг в сторону считался недопустимым.

Но сейчас всё изменилось. Находясь в России, она впервые полной грудью вдохнула пьянящий воздух независимости. Она почувствовала свободу. Каждая клеточка ее тела отзывалась на это новое, давно забытое чувство легкости — она могла сама распоряжаться своим временем, своими мыслями и своими решениями.

Конечно, Мария Казимира, как женщина амбициозная и хитрая, прекрасно понимала: там, в родной Варшаве, располагая такой же свободой действий, она смогла бы развернуться куда масштабнее. Сцена была бы привычнее, а инструменты влияния — острее. Однако реальность диктовала свои суровые условия. Уже по всей Европе, достигая даже заснеженной Москвы, гуляли мрачные, тревожные слухи о том, что в Варшаве нынче стало катастрофически небезопасно.

Столица Речи Посполитой задыхалась от преступности. В крупных городах появилось невиданное количество наглого ворья и откровенных ночных головорезов. Узкие, мощеные булыжником улочки Варшавы, едва на них опускались сумерки, превращались в смертельно опасные ловушки. Так что, доведись ей сейчас жить там, ни о каких свободных вечерних променадах не могло быть и речи.

Любой выход из дома требовал бы сопровождения огромной, вооруженной до зубов личной охраны, за которую приходилось бы платить баснословные деньги. И даже тогда это была бы не свобода, а унизительная паранойя — вздрагивать от каждого шороха, сжиматься при виде любой подозрительной тени, скользящей вдоль сырых кирпичных стен.

Всё дело крылось в разрушительных последствиях гражданской войны. И хотя формально масштабная резня вроде бы закончилась относительно быстро, ее уродливое эхо до сих пор отравляло страну вялотекущим, непрекращающимся кровопролитием.

Польско-литовское государство слабло, зато частные армии росли как на дрожжах. Влиятельные магнаты, чувствуя безнаказанность, собирали вокруг себя целые полки. В эти частные войска стекались все: и откровенно потерявшие себя в этой жизни люди, и лихие наемники, и, что самое страшное — некогда мирные землепашцы.

Обедневшие, доведенные до абсолютного отчаяния крестьяне массово бросали свои дома. Случалось, что мужики целыми деревнями уходили со своих земель, чтобы наняться на службу к какому-нибудь очередному богатому пану. Они брались за сабли и мушкеты лишь с одной целью — чтобы хоть что-то заработать и не дать умереть с голоду своим семьям.

Виной тому были новые экономические порядки. Алчные, жестокие арендаторы, которым магнаты за звонкую монету отдавали земли на откуп, действовали безжалостно. Они, словно ненасытные клещи, высасывали из крестьян и самой плодородной земли всё, что только было можно. Выгребали последние амбары, забирали последнюю скотину, оставляя после себя лишь выжженную нищету, пустые избы и медленно умирающие от голода семьи. Страна, растерзанная изнутри собственной жадностью, погружалась во мрак.

Как это всегда и бывает после окончания большой войны, остаются тысячи людей, не способных найти себя в скучной мирной жизни. Вчерашние рубаки превращаются в стервятников. Именно этот кровавый бандитизм, эти свирепые ватаги разбойников сейчас безнаказанно промышляли не только в польских городах, но и густыми стаями разбрелись по всем лесам и главным торговым трактам Речи Посполитой.

Будь государство сильным, оно бы выжгло эту заразу каленым железом. Не сразу, конечно, но за полгода регулярная кавалерия загнала бы душегубов в болота, а вдоль дорог выросли бы частоколы виселиц, чтобы другим неповадно было. И вся эта бандитская вакханалия быстро вернулась бы в приемлемые, контролируемые рамки. Но Польша была слаба.

Так что Мария Казимира, в очередной раз найдя железобетонные аргументы и убедив себя в собственной правоте, с легким сердцем планировала свою неделю. В ее графике обязательно должен был присутствовать хотя бы один, но исключительно яркий, блестящий выход в свет.

Она неумолимо стремилась стать первой настоящей светской львицей — той, чей образ уже витал в воздухе обновляющейся России, но еще не обрел плоти. А кто, как не бывшая польская королева, подходил на эту роль лучше всего? Да и, откровенно говоря, ей до одури нравилось ловить на себе восхищенные взгляды и принимать почести. Нравилось, когда перед ней, как когда-то в Варшаве, гнули спины в почтительных поклонах, а в любом богатом Гостином дворе хозяева почитали за великую честь бесплатно накрыть для нее роскошный стол. Денег у вдовы Яна Собеского хватало с избытком, но ведь как приятно, когда мир сам падает к твоим ногам!

«А не завести ли мне хорошего любовника?» — лукаво подумала Мария Казимира, глядя в окно на проплывающие мимо московские улицы.

Почему-то в голове мгновенно всплыл образ Артамона Сергеевича Матвеева. Женщина тут же, словно от удара электрическим током, брезгливо передернула плечами и прогнала прочь эти дурацкие мысли. Молодого нужно брать, молодого и горячего! А не старика Матвеева. Пусть он в последнее время и не выглядит древней развалиной, изрядно схуднул, сбрил бороду, так и не таким уж стариком кажется. Как еще шепчутся придворные, даже по утрам начал бодро махать тренировочной сабелькой, но всё же…

— Да нет же, нельзя, глупости какие! И думать не сметь! — вслух, властно приказала сама себе Мария Казимира.

Сидящая напротив Тереза Кунегунда, сопровождавшая мать на этот выезд, с любопытством склонила голову:

— Матушка, о чем же столь бурно вы спорите сама с собой?

— Ты еще мала. Вырастешь — расскажу, — привычно отмахнулась бывшая польская королева.

— А вот мне кажется, мама, что кое-что вы вполне могли бы мне объяснить уже сейчас, — не унималась дочь. — Например, как мне смотреть на Петра Алексеевича? Что говорить ему при встрече? Я же правильно понимаю, что именно юный царь нынче занимает все ваши мысли?.. Император…

— Чертова русская карета! — в сердцах, но с затаенным восторгом воскликнула