Расцвет империи - Денис Старый

Пусть ее слова и прозвучали грубовато, но в душе женщина искренне восхищалась тем шедевром каретного ремесла, что преподнес ей в дар генерал-лейтенант Стрельчин. На данный момент это был лучший выезд во всей Москве, не считая разве что царских экипажей. Мало того, даже в чванливой Варшаве подобного чуда на мягких рессорах было не сыскать. А запряженные в нее кони были столь породисты, мощны и дороги, что их вид нисколько не оскорблял высокий статус королевы, пусть и бывшей.

Мягко покачиваясь, карета прибыла к месту назначения. У Спасских ворот вытянулся по струнке караул: рослые парни в новеньких синих камзолах Семеновского полка. Они тщательно и строго проверили пригласительные бумаги. Затем, следуя новой, удивительной и какой-то щегольской русской традиции, офицер отдал честь — четко, как гласил новомодный устав, приложив два пальца к виску, аккурат под срез треуголки.

Карета медленно проследовала в глубь Кремля, к той части старых боярских хором, которые сейчас бурно, с европейским размахом перестраивались, так что их уже смело можно было называть Дворцом. Именно здесь располагалась новая художественная мастерская.

У входа стоял еще один пост охраны. Дюжий гвардейский поручик, завидев выходящих из экипажа дам, по старой привычке попытался было пригладить несуществующую бороду, но вовремя вспомнил про свои усы и принялся браво накручивать их на палец.

Мария Казимира деланно засмущалась. Разумеется, она искусно играла. Но женское тщеславие было удовлетворено настолько, что от этого откровенного мужского внимания она будто помолодела лет на двадцать. С величественной грацией она протянула офицеру руку, ожидая галантного поцелуя.

Но тут вышла заминка. Молодой поручик явно растерялся от таких заморских политесов. Вместо того чтобы припасть губами к унизанным перстнями пальцам, он схватил узкую ладонь женщины и по простому военному обыкновению пожал ее, как крепкую мужскую руку. Да так искренне, что у королевы едва кости не хрустнули.

Стиснув зубы, чтобы не поморщиться, Мария Казимира снисходительно хмыкнула. Она аккуратно высвободила онемевшую кисть, взяла Терезу Кунегунду за руку и с поистине королевским достоинством шагнула в высокие двери. Ей не терпелось своими глазами увидеть, что же там пишут эти русские: есть ли в этой мастерской место настоящему профессионализму живописцев, или же на холстах красуется лишь варварская мазня.

Каково же было удивление Марии Казимиры, когда, подойдя к резным дверям мастерской, она вдруг услышала изнутри изящную, быструю французскую речь. А следом кто-то громко и возмущенно затараторил по-голландски.

— А ну, немчура, не горлопань! — рокочущий, по-медвежьи грозный рык на русском языке резко оборвал зарождающийся спор живописцев. — Его Величество громкого шума не выносит!

Двери отворились, и навстречу Марии Казимире и ее дочери вышел он… Русский царь. Тот самый, второй. Иван Алексеевич. Формально он считался полноправным правителем наравне с младшим братом, но ни в каких государственных делах участия не принимал, оставаясь как бы «запасным». Европа полнилась обильными слухами о его скорбном недуге и телесной немощи.

Или нет? Получается, что один царь короновался заново, уже императорской короной. Иван же был тем, кто первый поздравил с этим своего брата. Но все равно же перед бывшей польской королевой… получается, что бывший русский царь.

И сейчас бывшая польская королева воочию убедилась: слухи не врали. Лицо Ивана, обрамленное жидковатой бородой, было бледным и осунувшимся. Глаза у него были того же разреза и цвета, что и у юного Петра, но если у младшего брата во взгляде постоянно полыхала шальная, необузданная искра, то у Ивана взор был пугающе тихим, глубоким и осмысленным, но при этом направленным внутрь себя.

Физически же царь выглядел настолько тщедушным, что казалось, будто лишь тяжелые парчовые одежды сдерживают эту хрупкую конструкцию из костей и бледной кожи, не давая ей рассыпаться прахом прямо здесь, на каменном полу.

— Я рад, — тихо, монотонно произнес Иван Алексеевич, глядя не в лицо Марии Казимире, а куда-то сквозь нее, словно читая узоры на невидимой стене.

За свою жизнь она встречала подобных людей. В народе их часто называли «божьими людьми» или блаженными, а злые языки над ними глумились. Неизменно считалось, что такой человек ни на что толковое не способен, разве что скоморошничать на потеху толпе, бормотать пророчества да веселить зевак своим недугом.

Но Иван Алексеевич, обладатель слабого здоровья и того особенного, закрытого от всего мира разума, медленно поднял руку с длинными тонкими пальцами и указал в сторону светлой галереи. Там, вдоль стен, вывешивались наиболее яркие картины. Те, что писал он сам, и те, что принадлежали кисти его лучших учеников, жадно впитывающих новую науку живописи.

И здесь не было ни капли придворной лести: картины царя Ивана разительно отличались от ученических. Они были неизмеримо глубже, то вспыхивая неземной яркостью, то погружаясь во мрачную, тусклую тоску — в зависимости от того, какую именно эмоцию хотел выплеснуть на холст их творец.

Когда Мария Казимира перевела взгляд на полотна, она попросту опешила. Уж она-то знала толк в хорошей живописи — в ее личных коллекциях имелись подлинники великих голландских мастеров. Но то, что она видела сейчас, было не варварской мазней, не плоскими старорусскими парсунами, а настоящим гениальным искусством.

— Нам нужно делать выставку! — воскликнула Мария Казимира, мгновенно найдя для себя новую, блестящую цель, способную возвысить ее статус в этом диковатом государстве.

Иван Алексеевич лишь равнодушно повел узкими плечами. Ему совершенно не была нужна публичная признательность или мирская слава. Свое единственное, абсолютное блаженство — ту искру чистой эмоции, что была доступна ему сквозь пелену его недуга — он испытывал исключительно в процессе работы, когда краски ложились на холст.

В галерее было много картин на религиозные темы: лики святых смотрели с полотен пронзительно и живо. Но так как Иван Алексеевич недавно был обручен с Прасковьей Федоровной Салтыковой, самые свежие его работы были посвящены лику невесты.

Причем видел и писал он ее совсем не такой, кем эта девица являлась на самом деле. В реальности Прасковья была женщиной крутого, властного нрава, способной подмять под свою тяжелую руку почти любого мужчину. Но кисть царя-аутиста отобразила иное: с холстов на зрителя смотрела нежная, всепрощающая забота — абсолютная квинтэссенция чистой любви, какой только мог ее понять и почувствовать оторванный от мирских страстей Иван Алексеевич.

— Так вы не против, если я займусь этим вопросом? — с профессиональным светским нажимом настаивала Мария Казимира.

Иван снова промолчал, едва заметно пожав плечами, но тут дюжий усатый мужик, стоявший у него за спиной, гулким басом