Последний на курсе - Алекс Эвейкин

Алекс Эвейкин

Книга 1: Последний на курсе

Глава 1. Последний на курсе

Мира просила оберег, который не сломается никогда. Я был ремесленником — и знал, что «никогда» — это просто очень много раз подряд.

Поэтому я не обещал ей «никогда». Я обещал «дольше, чем понадобится», и это была честная сделка: Мира верила словам, я — материалам. Прошлый оберег я тоже делал сам. Он продержался сто двадцать три дня и треснул по шву посреди зимы, когда серебро не прощает спешки. К вечеру Мира носила две половинки в кулаке и говорила, что так даже интереснее, потому что теперь оберегов два.

В том шве была ровно одна лишняя капля. Я помнил её лучше, чем помнил половину лиц в Веретене: как рука дрогнула, как серебро на миг блеснуло слишком жирно, как я решил, что и так сойдёт, потому что за окном уже темнело, а Мира ждала у стола и делала вид, что не ждёт. С тех пор я злился на себя. Мира давно простила — дети вообще прощают быстрее, чем мастера. Мастера таскают свои огрехи в кармане, как сточенный инструмент: вроде бы пора выбросить, а рука сама проверяет, на месте ли.

Сто двадцать три дня. Я всё считаю — ступени, удары сердца, капли в резерве, дни до того, как закончатся деньги, и дни после того, как они закончились. Родись я с резервом побольше, может, занялся бы чем-нибудь повеселее. Но родился я с тем, с чем родился.

В то утро новый оберег лежал у меня в кармане куртки, ещё недоплетённый, и тянул из меня по капле. Тихо, без наглости: серебро просто напоминало, что работа не закончена. Я проснулся с сухим языком и тем особым пустым звоном под рёбрами, какой бывает после ночной правки руны, когда вроде бы ничего и не делал, но резерв уже на донышке.

— Ты опять не спал, — сказала Мира.

Она сидела за нашим единственным столом, по-турецки, в ночной рубашке и моих старых шерстяных носках, которые были ей до колена. Под короткую ножку стола был подложен мой конспект по защитным плетениям; без него миска с крупой уезжала к краю. Мира держала ложку, не ела и смотрела на меня тем взглядом старшей, который у младших получается обиднее всего.

Ей было одиннадцать. Я был выше её на две головы, старше на семь лет и официально, по бумагам Веретена, обладал начатками магического образования. Это не давало мне в нашем доме никакой власти, и мы оба это знали.

— Спал, — соврал я и поставил на огонь воду.

— У тебя лицо, как у недоваренной крупы.

— У крупы не бывает лица.

— У твоей бывает. — Она подтянула колени к подбородку. — Ты доделывал мой оберег. Ночью. При свече, чтобы я не видела. Я видела.

Спорить было бессмысленно. Мира не видела потоков, не читала ману и путала медную стружку с корицей, если обе лежали в банках без подписей. Зато меня она читала без ошибки: по тому, как я держал ложку, как долго завязывал ремешок на сумке, как отворачивался к окну раньше, чем сказать правду.

— Доделывал, — признался я. — Самую малость осталось. К вечеру будет.

— А почему ночью?

— Потому что днём у меня занятия, а вечером ты висишь на мне и мешаешь работать.

— Я не вишу, — оскорбилась она. — Я наблюдаю. Это разные вещи. — Она помолчала, обдумывая, не отступить ли с позиции, решила не отступать и добавила: — И ещё я помогаю. Я придерживаю.

Это была чистая правда, и в этом была вся беда. Когда Мира «придерживала» — садилась рядом, упирала подбородок в кулаки и сверлила взглядом мои руки, — я работал хуже. Начинал вести линию чуть красивее, чем нужно. Дольше держал завиток. Хотел, чтобы она ахнула. А серебру всё равно, ахнет девочка или нет; серебро помнит лишнюю каплю.

Я насыпал крупы. Чугунок за ночь остыл до злости; пришлось дуть на угли, пока в глазах не защипало от пепла. Воду я отмерил, конечно, — я всё отмеряю, — но крупа всё равно вышла такая, что Мира, попробовав, скорчила лицо знатока.

— Несчастная, — вынесла она приговор. — Жена булочника говорит, ты варишь как холостяк.

— Я и есть холостяк.

— Она говорит, как несчастный холостяк, который не любит крупу. Её надо любить, тогда она разваривается.

— Я люблю тебя, — сказал я. — На крупу меня уже не хватает. Резерв маленький.

Мира фыркнула — точь-в-точь как фыркали за соседним столом на практикумах, только у неё это выходило беззлобно, почти ласково, — и всё-таки доела несчастную крупу до последнего зёрнышка. Потом провела пальцем по краю миски, слизнула и сделала вид, будто так и положено по вежливости. Выбрасывать у нас было не принято. Мы оба слишком хорошо помнили зимы, когда и несчастной крупы было не каждый день.

Я оставил ей денег на хлеб — отмерил медяки, переложил половину обратно, добавил один, — наказал не кормить городских лошадей нашим обедом (был прецедент), велел запереть дверь и не открывать незнакомым, получил в ответ закатывание глаз такой силы, что им можно было бы зажечь светоч, поцеловал её в макушку, пахнущую сном и немного нашим домом, и пошёл наверх, в Веретено, учиться быть последним.

Мы жили в нижнем Кальдере, над лавкой канатчика, и весь наш дом снизу доверху пах пенькой и смолой. Я так привык к этому запаху, что переставал его чувствовать, едва переступал порог, и снова ловил только на улице, оборачиваясь, — будто дом окликал меня вслед.

Улица в этот час уже жила. Молочник гремел тележкой так, словно вёз в ней все свои обиды. Из пекарни тянуло хлебом, из сточной канавы — тем, чем обычно тянет из сточной канавы. Над всем этим, выше крыш и дыма, на своём холме стояло Веретено и смотрело сверху вниз, как смотрит на тебя всякий, кто решил, что знает о тебе главное.

Чтобы дойти до него, надо было перейти реку по Медному мосту. Мост был старый, горбатый, с позеленевшими перилами, к которым я с детства не прикасался без нужды, потому что в детстве верил, будто зелень переходит на руки. Потом перестал верить, но привычку не трогать сохранил — у меня вообще много таких привычек, переживших свою причину.

Под мостом шла серая быстрая вода. В ней крутились первые палые листья и щепка с чьей-то меткой; я