Последний на курсе - Алекс Эвейкин

Ровен услышал. Конечно, услышал. В пустоту я попал хуже, чем в Ровена.

Ровен повернулся ко мне всем телом. Багровый, с саднящими пальцами, при свидетелях. Я понял, что сейчас будет, и приготовился к этому так, как привык, — то есть никак, просто перетерпеть.

— Раз ты такой глазастый, — процедил он, — может, покажешь? Зажги. Давай. Весь курс смотрит. Покажи, как надо.

— Ровен, — сказал Делн, уже разобравшись и оттого ещё более усталый. — Сядьте. Вереск, у вас тоже светоч. Раз уж зашла речь.

Он не злорадствовал. В том и беда с Делном: он просто доводил начатое до конца, потому что так положено. Он подвинул мне через стол новый камень — целый, без трещины, я проверил сразу, по привычке, — и весь зал, которому стало скучно гудеть, повернулся посмотреть, как последний на курсе будет зажигать то, что он не может зажечь.

Я взял камень. Он лёг в ладонь холодный и тяжёлый. На гранях осталась пыль от чужих пальцев; я стёр её большим пальцем. Большой палец тут же стал меловым. Я смотрел на него, а не на лица.

Открыл резерв и дал поток — осторожно, тонко, потому что лить мне особо нечего, и расплёскивать я не могу себе позволить ни капли. Я вёл его ровно, как умел, как, наверное, никто в этом зале не умел вести, — но вести и наливать — это разные вещи. Мой тонкий ручеёк добрался до сердцевины, обошёл грубый заусенец внутри, лёг правильно, без лишнего. И всё равно его хватило на то, на что хватало всегда. Камень нехотя налился тусклым, болезненным светом, какой бывает у фонаря, в котором кончается масло. Света этого едва достало бы, чтобы разглядеть в темноте собственные руки.

Тишина. Потом за соседним столом — фырканье. Тихое, привычное, почти домашнее. Кто-то зашептал: «Чашка». Кто-то стукнул каблуком по ножке стола, отбивая смешок. Я не поднял глаз. Я знал этот звук наизусть, мог бы вплести его в руну.

— Ярче, — сказал Делн.

— Это всё, — сказал я без всяких оправданий, просто сообщая факт.

Делн вздохнул и сделал в списке ту же пометку, что и всегда, против той же фамилии в самом низу. Перо скрипнуло по бумаге. Мне стало обиднее от этого скрипа, чем от Ровеновой клички. Ровен хотя бы старался ударить. Делн просто записывал измерение.

Потом он сказал это всему залу разом, через мою голову, потому что видел в случившемся урок:

— Вот поэтому, господа, мы и учим вас силе раньше тонкости. В поле у вас не будет времени искать в камне трещину. Демон не подождёт, пока вы его прочитаете. — Он повернулся ко мне, и в его голосе не было ни капли яда, и это было хуже всякого яда. — Вереск видит лучше всех вас, вместе взятых. И стоит последним.

И вернулся к списку. Следующий светоч вспыхнул жёлтым, слишком ярким, с грязным краем. Никто его за это не остановил.

Когда зал наконец отгудел и потянулся к выходу, к воздуху, к своей лёгкой сильной жизни, я остался. Я всегда оставался. Последних редко зовут с собой, зато им достаётся тишина после всех.

Я сгрёб со стола мелкие осколки Ровенова светоча. Делн всё равно заставил бы кого-нибудь убрать, а мне осколки были интересны. В одном жилка дефекта уходила так прямо, что даже обидно: хороший камень, испорченный одной слепой линией. На краю лежала крошечная чёрная точка — место, где Ровен перелил. Камень был виноват только наполовину.

Потом достал из кармана недоплетённый оберег Миры, разложил на холодном столе свой нехитрый инструмент — отцовское шильце с потёртой рукоятью, маленький молоточек с щербинкой на бойке — и забыл про список, про Делна, про Ровена, про тусклый огрызок света на своей ладони.

Здесь, в тонкой работе, мне не нужна была грозовая туча. Здесь хватало ровной руки, чистого дыхания и умения положить ровно столько, сколько надо. Ни каплей больше. Это у меня получалось — пусть не всегда и не при всех.

Я вёл последнюю нить узора медленно, дыша через раз. Серебряная пластинка под пальцами понемногу теплела — руна удержания просыпалась, бралась за дело, обещала держать то, что ей доверят. Руна была негромкая, домашняя. Такая не остановит стрелу и не удержит разлом, зато не даст чужому взгляду скользнуть туда, куда не надо, и чуть-чуть смягчит дурной поток, если тот заденет ребёнка на улице. Я придумал узор сам, две зимы назад, и нигде больше такого не видел. В зале, где у меня не было даже места поприличнее, это что-то да значило.

Я не стал доплетать до конца — последний штрих я приберёг на вечер, для свечи и для Мириных глаз, которые «придерживают». Голод в работе унялся, притих, согласился потерпеть. Я спрятал оберег и инструмент, застегнул карман и пошёл вниз. В коридоре кто-то догнал меня плечом и тут же забыл, что задел. Я поправил ремень сумки и спустился к нижним воротам, где меня ждали.

Мира ждала у ворот: ждать дома, как все нормальные дети, она не умела.

Она сидела на каменной тумбе, болтая ногами в башмаках, которые я ей чинил уже трижды. На колене у неё лежал промасленный бумажный свёрток, пустой почти до крошек. Рядом стоял воротный страж — здоровенный детина из городских дозорных, с алебардой выше него самого — и имел вид человека, который проигрывает спор одиннадцатилетней девочке и совершенно не понимает, в какой момент всё пошло не так.

— …а я говорю, можно, — донеслось до меня. — Если по чуть-чуть и с любовью.

— Нельзя кормить дозорных лошадей пирогом, — упирался страж без всякой надежды в голосе. — Это казённые лошади.

— Это был очень маленький кусочек.

— Это был мой обед.

— Так лошадь была голодная, — терпеливо, как маленькому, объяснила Мира. — А вы — нет. Вы просто жадный. У вас на лице написано, что вы сегодня уже ели.

Страж открыл рот, закрыл, посмотрел на меня с немой мольбой человека, тонущего на мелководье. Лошадь за его спиной дожёвывала улику и выглядела куда спокойнее хозяина.

— Мира, — сказал я. — Ты опять скормила служивому человеку его обед?

— Я скормила его лошади, — с достоинством поправила она и спрыгнула с тумбы. — Это совсем другое. Лошадь была благодарнее.

И налетела на меня, обхватила, ткнулась макушкой под рёбра — туда, где у меня обычно ныл пустой резерв. От неё пахло улицей, пирогом и холодным камнем ворот. Я положил ладонь ей на затылок, на спутанные после ветра волосы, и весь день: список,