Последний на курсе - Алекс Эвейкин

и тусклый светоч, и «Вереск видит лучше всех и стоит последним», и фырканье за соседним столом — весь день вдруг стал лёгким и неважным, как пустая кружка, которую и уронить не жалко.

— Закончил? — спросила она первым делом, без «как ты» и «что было». Сразу к делу. Мы с ней похожи больше, чем мне иногда хотелось бы.

— Почти. Последний штрих — дома. При свече. Будешь придерживать.

— Буду, — серьёзно пообещала она, как обещают важную работу. И, пока мы шли вниз от ворот, всё-таки спросила, искоса, тем нарочито небрежным тоном, которым спрашивают о том, что на самом деле болит: — Тебя сегодня опять поставили последним?

— Опять.

— Они дураки.

— Они не дураки, Мира. У них просто много маны.

Она обдумала это. Мира всё обдумывала всерьёз — у неё в голове, как и у меня, был свой порядок, и она не ставила галочку, пока цифры не сходились.

— А у тебя много чего? — спросила она наконец. — Раз у них маны. У тебя должно быть много чего-то своего. Так честно.

Я подумал. Над нами кричали стрижи, выписывая в холодном небе свои быстрые росчерки; под нами горбатился Медный мост; впереди лежал нижний город, пахнущий хлебом и пенькой, и где-то совсем далеко за ним, за стеной, за городом, лежали пустоши, на которые мы оба по привычке не смотрели и о которых я в тот день ещё не думал.

— Терпения, — сказал я. — У меня очень много терпения.

Мира поморщилась.

— Скучно. Лучше бы маны.

— Не спорю, — сказал я. — Но маны у меня сегодня не прибавится. А терпение к вечеру иногда возвращается.

— Это ты сейчас придумал, чтобы я не расстраивалась.

— Прямо сейчас. Но звучит почти прилично.

Она засмеялась — и я засмеялся, — и она взяла меня за руку. Ладошка у неё была тёплая и липкая от пирога; на моём рукаве тут же остался жирный след. Я сделал вид, что не заметил. Она тоже сделала вид, что не заметила, хотя заметила первая.

Мы пошли домой, где нас никто не ждал, кроме нас самих, двое из семьи, в которой когда-то было четверо. Мира прыгала через трещины в мостовой и каждый раз тянула меня за собой, будто я без неё непременно наступлю не туда. У Медного моста она вдруг остановилась, подняла мою руку и посмотрела на жирный след на рукаве.

— Пирог, — сказала она.

— Вижу.

— Это не я.

— Конечно.

Она попыталась стереть пятно большим пальцем, размазала только шире, вздохнула и спрятала мою руку обратно в свою ладонь.

В кармане куртки тихо лежал недоплетённый оберег. Последний штрих ждал вечера, свечи и её серьёзного «я придерживаю». У меня было немного маны, усталые руки, сестра, которая называла всех остальных дураками, и дело, которое ещё можно было сделать правильно.

Я не стал считать, на сколько этого хватит.

Глава 2. Чашка

В Веретене было одно место, где слово «чашка» не сразу становилось приговором.

Чтобы попасть туда, надо было подняться. Учебные залы сидели внизу, у земли, где витки веретена широки и пологи, — а мастерская Тойна жалась под самой серединой башни, на третьем витке сверху, там, где камень переставал притворяться дворцом. Коридоры сужались. Потолки кренились. Окна делались узкими, как бойницы, и в них вместо города было одно холодное небо.

Сюда не водили на занятия. Будущим стражам стены незачем смотреть, как чинят чайники, — а в Веретене именно так и думали о работе руками: чайники. Слово «чинить» здесь произносили с той же лёгкой жалостью, что и мою кличку.

Поднимался я долго, мимо сильных и лёгких, которые спешили вниз, к воздуху и к своей лёгкой жизни. На каждом витке становилось тише. Внизу ещё держался шум практикума: смех, каблуки, Ровеново «тебе же не жалко». Выше его съедал камень. На третьем сверху пахло горячим металлом, воском, стружкой, льняным маслом и старой пылью, которую никто не выметал из углов, потому что она никому не мешала работать.

Дверь в мастерскую открывалась плечом. Ручка отвалилась ещё до меня, и Тойн принципиально не приделывал новую, считая, что дверь, которую открывают плечом, сама отсекает праздных: кому не очень надо — тот потопчется и уйдёт. Я толкнул её привычным движением, бедром и плечом разом, и вошёл в тепло.

Тепло в мастерской стояло рабочее: от маленькой печи, от двух тиглей на углях, от камней, которые ещё помнили чужие ладони. Низкий потолок почернел над верстаком, будто его каждую зиму подкопчали заново. На стене висели щипцы, шилья, крючки, кривые иглы для рунной протяжки, связки тонкой медной проволоки и кожаный фартук, который был старше меня и пах так, как пахнет вещь, пережившая трёх учеников и не всех удачно. Под окном стояли две корзины: «дохлые» и «воскресшие». Надписи мелом были Тойновы. Ровные буквы, злой смысл.

В углу тикал треснувший мерник подачи — маленькая латунная штука, которая должна была отмечать капли маны в зарядной линии, но уже второй месяц врала на четверть деления. Тойн не чинил её нарочно. Говорил: если ученик верит прибору больше пальцев, пусть лучше ошибётся на приборе.

— Опять последним, — сказал Тойн вместо приветствия.

Он не обернулся. Он никогда не оборачивался сразу — сперва договаривал с тем, что держал в руках, потому что вещь в руках, по его глубокому убеждению, важнее любого, кто вошёл в дверь. Он сидел над верстаком, согнувшись, и в скрюченных пальцах у него была какая-то мелкая работа, которую он держал так бережно, будто она могла улететь.

— Опять, — согласился я.

— Хорошо.

— Что же тут хорошего.

— То, что ты всё равно пришёл. — Он наконец положил работу, выпрямился, насколько позволяла спина, и оглядел меня поверх двух линз, насаженных одна на другую на кожаном ремешке. Из-за линз один его глаз становился огромным и мутноватым, будто его залили водой. — Был бы предпоследним — ходил бы важный. А последнему деваться некуда. Садись, материал.

Тойн был стар той особой старостью мастеровых, которая вся уходит в руки. Лицо в глубоких трещинах; спина колесом; голос — ржавая дверная петля, которую забыли смазать лет двадцать назад. А пальцы — сухие, кривые, с тёмными пятнами от реактивов — двигались быстрее моих. Я однажды видел, как он вдевает нить в игольное ушко почти без света, на ощупь, не прерывая брани в мой адрес за неубранный инструмент. С того дня я верил всему, что говорили его руки, и примерно половине того, что говорил рот. Вторую половину он, кажется, говорил нарочно, чтобы