Мукденский перелом - Арсений Громов

Последний шанс Империи. Том 2. Мукденский перелом

Глава 1

ПРИБЫТИЕ

Санкт-Петербург. Артиллерийский музей. Ноябрь 2005 года, ночь.

В музее было тихо.

Не библиотечной тишиной, где ждут людей, и не школьной, где люди ушли только что. Ночная музейная тишина была другой: глубокой и ровной, как вода в колодце, в котором никто давно не зачерпывал. За витринами лежало оружие, и оружие тоже молчало — особенным своим молчанием, в котором было больше памяти, чем покоя.

В дежурке капал кран.

Он капал давно, с октября; вахтёрша Михайловна писала про него завхозу одну записку, потом другую, потом перестала писать. Капля проходила примерно за полминуты. Волков считал не нарочно — по старой привычке, оставшейся с засад в горах, когда время надо чем-то занять. К утру у него обыкновенно получалось около трёх тысяч.

Чай в термосе был жидкий, из пакетика, остывший. Кружка — алюминиевая, с глубокой вмятиной у самой ручки. Вмятиной этой, на пятый день в Грозном, в девяносто пятом, он сшиб одному человеку зуб. В музейной курилке он об этом почти не рассказывал; сама кружка стояла теперь у него под лампой не как трофей, а как кружка, потому что других у него на ставке ночного сторожа не предполагалось.

Жалованье добавляло к пенсии немного. На хороший чай, как и год назад, не хватало.

В правое колено тянуло. Это было обычное ноябрьское: вторая чеченская контузия давала знать на всякую перемену давления. Он давно перестал по этому поводу беспокоиться. Колено ныло — и пусть ноет; разводиться второй раз и платить второй раз поднанимателю, чтобы перебираться из съёмной однокомнатной в квартиру с лифтом, было бы дороже терпения. С Витькой он виделся раз в две недели, в одну и ту же субботу, и в эти субботы колено вело себя пристойно, как будто понимало.

За окном шёл ноябрьский ливень. Не снег и даже не дождь со снегом — настоящий, осенний, безразличный ко времени года. Где-то далеко, за Кронверкским, за Невой, висело над домами зарево; гроза стояла у залива, ленивая и упорная, и каждые несколько минут небо над крышами медленно белело — не вспышкой, а как будто кто-то изнутри подсвечивал облака и сразу гасил свет.

Михайловна перед уходом, в восемь, перекрестилась у двери:

— Не к добру, Дмитрий Алексеевич. Бабка моя говорила: гроза в ноябре — мертвец зимой.

— Бабка говорила, бабка знала, — отозвался он машинально.

Михайловна ушла. Дверь служебного входа щёлкнула, в коридоре погас верхний свет, и в музее остались только дежурное освещение, капающий кран и он сам.

* * *

В двадцать два сорок он встал, потянулся — спина хрустнула в трёх местах, — взял фонарь и пошёл в обход. Маршрут знал наизусть, как знал когда-то разводы постов в части: зал наполеоновских войн, Крымской, турецкой, Русско-японской, Первой мировой, обратно через залы средневекового вооружения. С остановками — двадцать две минуты.

В наполеоновском всё было как всегда. Чугунные стволы; ядра; портрет Кутузова в потёртой золочёной раме; витрина с гренадерскими гранатами, похожими на пустые чугунные яблоки.

В Крымском он, как всегда, остановился у Тарутинского знамени — у того, на котором кровавое пятно музейщики осторожно держали под лаком. Знамя висело в наклонной витрине, и пятно при дежурном свете выглядело почти чёрным. Он постоял перед ним секунд десять. Мысль приходила одна и та же, в одних и тех же словах: «Кто-то под этим знаменем умер. Имя забыто. Кровь — осталась». С возрастом это, наверное, естественно.

В зале турецкой кампании он не задержался.

В зале Русско-японской — задержался, как задерживался всегда. Это был его любимый зал. Сделало его таким не происхождение и не служба — он был десантник, не артиллерист и не историк по образованию, — а домашнее, давнее, начавшееся ещё до Чечни увлечение, на которое за десять лет ушло книжных полок больше, чем за все прочие годы. Полки стояли у него теперь у окна, в съёмной однокомнатной; Витька, приезжая, листал их без интереса.

Витрина с шашками. Стенд со штыками и тесаками. «Бой у Тюренчена» во всю стену — масло, тяжёлая рама. Карта Маньчжурии за стеклом, с пометками, сделанными в шестидесятые. Он знал каждую витрину как знают рабочее место.

Сегодня в зале было что-то новое.

У дальней витрины, на реставрационном столике, под яркой настольной лампой на длинной шарнирной ноге, лежала шашка. Её здесь до сегодняшнего дня не было. Кто-то из реставраторов, видимо, забыл убрать в хранилище после рабочего дня; так бывало раз в полгода. Волков подошёл ближе.

Шашка была драгунская, образца восемьдесят первого года, без украшений и без надписей. Клинок тёмный — не воронёный, а потемневший от времени; рукоять обтянута кожей, которая потрескалась у изгиба, но ещё держалась крепко. Бирка, прислонённая к ножнам, была подписана наспех, простым карандашом: «осмотр, реставрация, инв. 4582». Внизу — клеймо Златоустовской фабрики, четыре цифры даты, читаются плохо.

Он знал шашки этого образца как знают вилку, которой пользовались последние пятнадцать лет. Тысячу раз держал такие в руках на ночных дежурствах: проверить посадку в ножнах, стереть с навершия пыль, которая в музейных залах оседает только на металле и только ночью.

Эта была не музейная знакомка. Не висела на стенде, не значилась в постоянной экспозиции. Поступление — наверняка с чьего-нибудь чердака; старые петербургские квартиры в эти годы часто разбирали наследники, и в каждый второй исторический музей приносили по такой шашке. Через полгода на стенде появится бирка: «нач. XX в., Россия». До этого она лежит у лампы и ждёт, пока про неё вспомнят.

За окном близко полыхнуло. Свет в зале мигнул — раз, второй; реставрационная лампа над столиком на секунду села в желтизну и опять вернулась к холодной белизне.

— Ну-ну, — сказал он негромко.

Гроза подходила. Он это слышал и без окна. По проводке, по дежурным лампам в коридоре, по тому, как на улице, за толстыми стенами, мокрая ветка била в карниз с другим, чем минуту назад, звуком. Старая привычка слышать погоду пришла, как и колено, не из музея.

Бирка на столике съехала. Он, не задумываясь, поправил её — чтобы лежала ровно, как должна лежать всякая бирка, к которой утром придёт реставратор. Ладонь скользнула мимо ножен и легла на рукоять — на потёртую кожу, на шершавость, в которую палец