Мукденский перелом - Арсений Громов

— Настучат. — Огнев поправил усы пальцем, как поправлял в пятом форту, как поправлял на «Высокой», как, должно быть, будет поправлять всегда. — Тут, говорят, узлов больше. Узлы значит — телеграммы. Телеграммы значит — задержки.

— Узлов больше, — сказал Волков. — И людей больше.

Они помолчали. Чай был настоящий, харбинский, с лёгким привкусом железа из кофейника. На нижней полке у двери Дебогорий-Мокриевич, не открывая глаз, втянул воздух и проговорил «господи помилуй» — то ли во сне, то ли уже не во сне.

— Подпоручик жив, — заметил Огнев тихо.

— Жив.

— И слава Богу.

Тоже из артурского. Когда из роты в сто штыков выходит полрóты, и каждое утро первое, что нужно проверить, — это что свои живы, ритм в человека вписывается, как в винтовочный замок. Волков не спорил. Он прихлёбывал чай и слушал, как стук под полом выравнивается перед длинным разъездом.

— Ваше высокоблагородие.

— Ну?

— А по новому месту — батальон, говорят?

— Говорят.

— Большой?

— Шесть рот стрелковых. Артиллерийское придание. Пулемётная команда. Сапёры. Конная связь. Перевязочный пункт.

Огнев несколько секунд молчал, как будто это число — шесть рот — нужно было ему пощупать пальцами и убедиться, что оно тёплое, а не книжное.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Будем учить.

— Будем.

— Только, ваше высокоблагородие… — Огнев помедлил. — В роте мы людей знали. Ленивого видно сразу, лихого — со второго дня. А батальон — это не рота, помноженная на шесть. Это что-то другое.

— Знаю.

— А коли знаете, я молчу.

Он поставил кружку, забрал кофейник и беззвучно вышел в коридор. У двери на секунду задержался — поправил поясной ремень, как поправил бы перед смотром — и закрыл за собой. Чайный запах остался.

Волков допил, поставил кружку под полку. В коридоре уже шла тонкая пред-рассветная жизнь: чей-то шаг, чей-то кашель, женский голос — короткий, врачебный, без ласковости, — Анна Игнатьевна. Где-то дальше, за двумя купе, ещё закрытая дверь Натальи Дмитриевны.

Он встал, обулся, накинул шинель — всё это аккуратно, чтобы не задеть ни плечо, ни левую ладонь, — и вышел в коридор.

* * *

Окно в коридоре было запотевшим только изнутри. Снаружи стояла ровная сизая ночь — не ночь уже, а её хвост, — и в этом хвосте шевелился Маньчжурский край: невысокие сопки, белёсая прошлогодняя трава, тёмные острова кустарника, пара изломанных тополей у разъезда. Снег лежал пятнами, ноздреватый, серый. Мартовский снег, не январский. По такому снегу уже можно было идти колонной. Это была работа головы, не глаз.

У соседнего окна стоял Ржевский.

В шинели поверх кителя, без шапки, поручик третьей батареи держал в левой руке кружку, а правой потирал переносицу. Левая, после январской раны, держала лучше, чем правая. Это смешно было только в первый раз; после второго раза он вообще перестал об этом думать. Он только перевешивал в руке всё, что нужно было удержать долго: журнал батареи, чайную кружку, перо.

— Дмитрий Алексеевич.

— Фёдор Семёнович.

— Не спалось?

— Снилось.

— Что снилось?

— Музей.

Ржевский внимательно — без улыбки — посмотрел на него поверх кружки. Раз. Считаем.

— Какой музей?

— Большой и пустой, — сказал Волков. — Гроза за окнами.

— Артиллерийский?

— Допустим.

— Пехотного у нас, к сожалению, нет, — заметил Ржевский с той самой ровной интонацией, по которой можно было понять, что он пошутил, не шутя. — Бог с ним, с музеем. Что нас встречает в Мукдене?

— Меня — оперативный отдел. Точнее, один подполковник из оперативного отдела.

— Имя?

— Якубович.

Ржевский потёр переносицу второй раз — это уже было не от усталости, а от мысли. Жест был аккуратный, короткий, не привлекающий чужого внимания.

— Якубовичей в штабе двое, — сказал он наконец. — Если этот, о котором мы оба думаем, — то он службист до косточки. Мне приходилось через него подавать одну заявку на лафеты. Заявка прошла. Время — четыре недели.

— Четыре недели на лафеты?

— На лафеты, на которые в Артуре ушло бы три дня. — Ржевский усмехнулся одним углом рта. — Дмитрий Алексеевич. Здесь будет иначе. Не лучше и не хуже. Иначе. Если у вас в голове окажется что-то такое, что нужно выложить на стол быстро, — кладите так, чтобы он не успел положить сверху бумагу.

— Понял.

— А если успеет — тогда пишите свою. Половина того, что вы делали в роте, в уставе не значится. В батальоне будет то же самое, только громче.

— Подготовьте, — сказал Волков, — на эту тему отдельный лист. Не сейчас. Когда осмотримся.

— Тогда работаю.

Они помолчали. По окну прошла длинная серая полоса — телеграфные столбы, частые, мукденской уже частоты. До города оставалось меньше, чем казалось ночью.

— Роман Исидорович не выходил? — спросил Волков.

— Выходил час назад. Кашлял в платок. Меня не видел; я ему не показался.

— Он один?

— С Рашевским.

— Хорошо.

Ржевский допил, аккуратно вытер губы тыльной стороной ладони и пошёл к себе. У двери он обернулся.

— Дмитрий Алексеевич. На совещание у командующего вас вытянут на этой неделе.

— С чего вы взяли?

— С того, что у Кондратенко на лацкане шинели след от свежей записки. И с того, что Якубовичу зачем-то поручено вас встречать лично.

— Спасибо.

— Не за что.

Он закрыл за собой дверь, и Волков остался у окна один.

* * *

К Кондратенко он прошёл в шестом часу утра, когда коридор уже совсем просветлел, а в тамбуре звенело железо: проводник готовил подножку. До Мукдена оставалось, по подсчёту стука, минут сорок.

У штабного купе стояла полевая сумка Рашевского — карандаш, заточенный с обеих сторон, торчал из-под клапана, как штык в строю. Сам Рашевский сидел внутри у окна и что-то правил в развёрнутом листе, не поднимая головы. На приветствие он только показал пальцем на свободный край скамьи, и Волков сел, не разговаривая.

Кондратенко лежал.

Не на полке, на нижней скамье, в шинели, накрытый сверху ещё одним пледом. Пенсне висело на крючке у изголовья. Лицо было серое — то особенное серое, которое появляется не от усталости одного дня, а от долгой ношения болезни, как одежды, которую нельзя снять. Дыхание было неглубоким и ровным, и Волков сразу узнал в нём