Партизан. Операция «Красный Берег» - Руслан Муха

Руслан Муха, Денис Старый

Партизан. Операция «Красный Берег»

Глава 1

Бобруйск

13 мая 1942

Полковник Нойман смотрел на своих подчинённых со смешанными чувствами, но преобладало глухое, тяжёлое раздражение. Секретная операция, которая в тиши кабинетов Абвера была продумана до мельчайших деталей и расписана буквально до каждого выстрела, на деле превратилась в нескончаемый бег с препятствиями и обернулась непозволительно большими потерями.

И это было невыносимо для Рихарда Ноймана, который всегда и во всем любил порядок и доскональную проработку даже сложнейших операций. Тут же слишком много было случайностей, чуть было не обрушивших карьеру полковника.

Ещё более грозный, возмущённый и откровенно злой вид имел командир особой группы егерей гауптман Айдингер. Если высшие чины считали потери лишь сухими цифрами в сводках и сокрушались только потому, что Рейх лишился отважных и умелых исполнителей, то для гауптмана эти смерти не были обезличенными.

Со своими погибшими егерями он был знаком лично, не первый год делил с ними солдатский паёк, порой даже окопную грязь и все тяготы службы. Особенно остро он переживал потерю тех, кого считал своими лучшими бойцами, — тех, кто вместе с ним прошёл через Польшу и Францию, кто никогда не сомневался в приказах и не задавал лишних вопросов. И кто еще в Испанскую войну был рядом с Айдингером.

И теперь они лежали где-то в белорусском лесу, растерзанные пулями и осколками, а виноват в этом был какой-то мальчишка. Оборванец, который посмел поднять руку на солдат великого рейха.

— Ну же! — полковник, до этого изрыгавший нескончаемый поток ругательств, достойный площадного берлинского сапожника, вдруг оборвал сам себя и рявкнул: — Доклад!

Гауптман Айдингер не слышал этот поток словоблудия, был в своих мыслях. Так что полковнику пришлось еще больше поднять голос, приподняться, чуть ли не залезть на стол, чтобы выглядеть грозно перед сидящем гауптманом. Тот сильно вывихнул ногу при погоне за партизанами и не мог долго стоять.

— Доклад, Айдингер! — проревер полковник.

Гауптман пришел в себя, он резко встал, демонстрируя безупречную выправку, но тяжёлого, исподлобья взгляда не сменил. Его глаза, серые, как предгрозовое небо, впились в полковника, но в них не было неповиновения — только глухая, закипающая ярость, которую он сдерживал из последних сил.

— Документы пошли дальше, на север. К Витебску, в сторону Суража, — отчеканил он холодным голосом, чеканя каждое слово, будто выплёвывал их. — Считаю, что больше смысла в сопровождении нет. Мы их упустили, как того и требовалось.

— Что здесь имеет смысл, а что нет — считать буду я. Ваше дело — исполнять приказ! — жёстко, с металлом в голосе осадил его Нойман.

Но секунду спустя полковник вдруг смягчился. Он тяжело вздохнул, достал серебряный портсигар, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Выпустил струю дыма в потолок и посмотрел на гауптмана уже без начальственного гнева, почти по-отечески.

— Мальчик мой, мы же с тобой не первый год воюем рука об руку. Ты — моя карающая длань. И поверь, я скорблю вместе с тобой по тем истинным воинам, достойным своих великих предков, что сложили головы в стычках с теми, кто вообще недостоин жить. И ты ещё отомстишь. Я удовлетворю твой рапорт. Ты останешься здесь со своими людьми, чтобы под корень выжечь этот партизанский отряд.

Айдингер, до скрипа сжав челюсти, лишь коротко кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность, но он тут же подавил это чувство. Не время для слабостей.

— Мы сделали большое дело, — уже спокойнее продолжил полковник. — Но операцию едва не сорвали местные идиоты. Тыловики не даром сидят тут в тепле и сытости, ибо не умеют воевать. Завтра я вылетаю в Берлин, и вместе со мной на стол руководства ляжет мой рапорт. Коменданты Бобруйска и Рогачёва повели себя крайне недальновидно и самоуправно, когда влезли со своими солдатами в нашу игру. Даже если они не знали её главной сути, это их не оправдывает. Уверен, их ждёт суровое взыскание.

Нойман замолчал, ещё раз затянулся, потом вдруг усмехнулся.

— А ты, я смотрю, мальчик мой, загорелся. Хочешь остаться? Добить этих лесных бандитов?

— Так точно, герр полковник, — Айдингер выпрямился ещё больше, если это было возможно. — Разрешите мне остаться. Я хочу найти того мальчишку и девчонку из диверсантов. Они положили моих людей. Я своими глазами видел — тот, кто стрелял в моих егерей, был мальчишкой. Оборванец, щенок, но бился как бешеный. Я хочу знать, кто он. И я хочу, чтобы он заплатил. Это дело чести. В память о моих погибших товарищах, которые не вернутся домой к своим семьям. В память о тех, кто делил со мной хлеб и кров, кто прикрывал мою спину. Они заслужили, чтобы я довёл это дело до конца.

Нойман помолчал, глядя на него. Потом кивнул.

— Ладно. Оставайся. Добей их. Под корень выжги это гнездо. Но в Берлине я тебя жду, Айдингер. Не задерживайся.

— Благодарю, герр полковник.

Нойман потушил сигарету, поднялся, одёрнул китель.

— Что ж, моя миссия здесь выполнена. Завтра я улетаю. А ты… — он посмотрел на гауптмана. — Ты делай своё дело. И помни — я верю в тебя. И жду в Берлине сразу же после того, как тут станет спокойно. Довели дело, что рядом с госпиталем для боевых арийских офицеров орудуют банды лесных разбойников.

Они обменялись короткими рукопожатиями. Нойман, а за ним еще два офицера Абвера, вышли, даже не взглянув на дверь соседней комнаты.

Тем временем сидящий в соседней комнате комендант Бобруйска едва сдерживал клокочущее негодование. Он привык к тому, что здесь он полноправный хозяин, царь и бог, которому все кланяются и беспрекословно подчиняются. А сейчас этот заезжий штабной вышвырнул его из собственного кабинета, как нагадившего котёнка.

Да, перехватить партизан не вышло. А ведь казалось, что засада, организованная им в Лучине, была идеальной. Оставалось только дождаться, пока эти лесные разбойники выйдут на открытую местность, и тогда пулемёты всадили бы щедрую порцию свинца в их тела. Но кто же мог предвидеть случайность? Кто знал, что какой-то оборванный мальчишка предупредит их всего лишь одним выстрелом?

Потери комендантской роты были относительно невелики, но сам факт оказался крайне унизительным. Никому не нравится, когда его так нагло переигрывают. Причём кто? Лесное отребье, спасённое благодаря отчаянной решительности какого-то русского щенка.

Айдингер же тем временем, оставшись один, подошёл к окну. За стеклом темнел лес. Тот самый лес, где погибли его