Партизан. Операция «Красный Берег» - Руслан Муха

Он представил лицо того мальчишки — бледное, грязное, но с горящими глазами, полными ненависти. Представил, как схватит его за горло, как тот будет задыхаться, хватать ртом воздух, как будет молить о пощаде. И тогда Айдингер не спеша, с наслаждением начнёт своё дело. Он разорвёт его на куски. Он заставит его рыдать от боли, от страха, от безысходности. Он выжмет из этого грязного ублюдка всё, что можно, и только когда тот перестанет дышать, остановится.

— Я найду тебя, — сказал он одними губами, не отрывая взгляда от чернеющих верхушек сосен. — Клянусь.

Он поправил кобуру с «Вальтером», накинул шинель и вышел. В дверях столкнулся с комендантом Бобруйска. Тот хотел что-то сказать, но Айдингер даже не взглянул на него. Прошёл мимо, как сквозь пустое место.

Айдингер был полностью поглощен мыслями о мести.

Рогачевский район

13 мая 1942

Отряд шёл до самого вечера, уходя всё глубже в нехоженые лесные дебри. Люди вымотались: сапоги и ботинки тяжело месили влажную весеннюю землю, амуниция глухо позвякивала в такт шагам. Наконец вышли на небольшую прогалину, стиснутую с трёх сторон глухой чащей. Сосны стояли здесь сплошной стеной, сплетаясь мохнатыми ветвями так плотно, что сквозь них не пробивался даже слабый свет уходящего дня. В низинах уже скапливался стылый ночной туман.

Командир остановился и бросил вполголоса:

— Привал. Ночлег.

Отряд тут же рассыпался, заработав как слаженный механизм. Затрещали ломаемые о колено сухие сучья — хворост укладывали шалашиком в выкопанной ямке, чтобы скрыть пламя костра от чужих глаз. Чиркнуло огниво, потянуло едким дымком. Часть бойцов, не дожидаясь особого приказа, бесшумно растворилась в сумерках, уходя в ближнее охранение.

Дети растерянно топтались у края поляны, чужие на этом празднике выживания. Нина затравленно оглядывалась, кусая пересохшие губы. Мартын автомат, хмуро и настороженно изучая партизан. Аким просто вертелся под ногами. Но бездельничать им не дали. Пожилой боец с седой, впалой щетиной подошёл к Нине, сунул ей нож и указал на закопченный котелок с охапкой молодой крапивы:

— Вон там садись. Промой да покроши мелко. К ужину варево надо. Еще черемши принесу. Сало дам потом, чтобы в несчимницу поклала, для жирнючести.

Нина молча кивнула, с облегчением ухватившись за понятную работу. Акиму сунули в руки мятое жестяное ведро и велели принести воды из ручья, глухо журчавшего неподалёку. Мартына отправили в помощь к костровым — ломать дрова. Дети забегали, их быстро втянул в себя общий, размеренный ритм лесного быта.

Я присел на корточки, осматриваясь. Лиза устроилась на толстом поваленном стволе и деловито перебирала наши трофеи. Она сноровисто распихивала по брезентовым подсумкам тяжелые магазины от немецких МР-40, проверяла патроны. Делала она это сосредоточенно, со спокойным знанием дела — только тихо лязгала сталь.

— Дряные автоматы у фашистов, — сказала она.

Я только хотел сказать, что эта модификация была создана скорее для полиции и внутренних подразделений разных мастей, но… Открыл рот, закрыл рот. И без того я для пацана, да пусть даже и для молодого мужчины, знаю слишком много. А то увлекусь, еще про модификацию МР расскажу, которая в этом году массово начнет поступать в немецкие войска.

А что было бы, если б немцы начали делать Калашников? Страшно придумать. Потому моя идея передать чертежи казалась все более утопической.

— Чего молчишь? — усмехнулась Лиза. — В бою ты более прыткий. А тут, с девушкой…

Я усмехнулся. Кокетничает? Да за такое вообще-то пигалице задницу ремнем надрать нужно. Представил… мда…

На Тимоха, маячившего поодаль у дерева, она даже не смотрела. А тот косился на нас исподлобья, переминаясь с ноги на ногу, но подойти не решался. Его побитая, заплывшая багровым синяком морда наверняка ежесекундно напоминала ему, чем чреваты конфликты. На меня Тимох зыркал откровенно зло, по-волчьи, но мне до него не было дела.

— А я гляжу, тебе нравится нас с Тимохом сталкивать? — шутливо протянул я. — Хороша, ты Лиза… Вот только ты на войне.

Ох, как она на меня посмотрела. Не таких слов ждала. Может наш диалог и продолжился бы, но вышел командир и все как-то разом притихли.

Дозорных в дальнее охранение Владимир Александрович Белый назначал на глаз. Подошел и ткнул мозолистым пальцем в меня, в Алеся и ещё в одного коренастого, молчаливого мужика в ватнике, имени которого я так и не узнал.

— В сектор на север, — глухо бросил командир, даже не взглянув на нас. — Ваша смена до полуночи. Потом пришлю замену. Не сметь спать. Ухо держать востро, немцы могут лес прочесывать.

Мы молча кивнули, подхватили оружие и шагнули в темноту. Лес тут же обступил нас, навалился сырым холодом и вязкой тишиной.

Я занял позицию у подножия исполинской сосны. Её толстые, узловатые корни высоко выпирали из земли, за ними можно было укрыться. Алесь залёг метрах в пятнадцати правее, в густых зарослях лещины — оттуда хорошо просматривалась звериная тропа и край болотистой низины. Третий боец двинулся дальше, к чернеющему оврагу, и его силуэт бесшумно поглотил мрак.

Время потекло густо, как смола. Я до боли в глазах вглядывался в темноту и вслушивался в шорохи. Где-то вдалеке тоскливо ухнула сова, в кронах монотонно и предательски убаюкивающе шуршал холодный ветер. Глаза слипались. Главное — не уснуть на посту.

Чтобы занять отяжелевшую голову, я начал прокручивать в памяти всё, что случилось за эти дни. И то страшное, что ещё только должно было произойти. Май сорок второго. Далеко на востоке фронт, готовился к большой летней кампании. Я знал то, чего пока не ведали в штабах: немцы ударят не на Москву, а на юг. Рванут к Волге, на Сталинград и Кавказ. Дорога на бакинскую нефть. А здесь, в оккупированной Беларуси, пока стояло относительное затишье. Глухая лесная война. Партизанская. Теперь это моя война.

Но самое жуткое надвигалось прямо сейчас. Идут майские дни, и под Харьковом вот-вот обернется чудовищной катастрофой наше весеннее наступление. Захлопнется капкан Барвенковского котла. Сотни тысяч наших солдат попадут в глухое окружение, полягут в степях или отправятся в шталаги. А я сижу здесь, под корнями сосны, сжимаю холодную сталь затвора и ничем не могу им помочь.

Я замер, до боли вглядываясь в непроглядную темень. Мысль пришла неожиданно, ударила жёстко и трезво, как пощёчина. А что, если я способен изменить ход вещей? Не только тут, в глухих белорусских лесах, пуская под откос эшелоны. На большом фронте. Там, где сейчас в высоких штабах решается судьба всей войны.

Я ведь знаю