Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Петербургский врач 5

Глава 1

Первая книга цикла: https://author.today/reader/563514/5365522

* * *

Принц разглядывал меня так, будто прикидывал, во что я обойдусь казне. Потом обернулся к Беликову.

— А что… хороший он у вас врач?

— Очень хороший, ваше высочество. Один из лучших из всех, кого я знал за тридцать лет.

Приятно такое слышать. Хотя интонации были такими — хороший врач, будет жаль, когда погибнет.

Но сантиментами принц не страдал от слова совсем. Он шагнул к двери и гаркнул в коридор так, что в окне отозвались стёкла.

— Потапов! Живо сюда!

Адъютант влетел через секунду. Встал столбом у косяка. Так себе работа у человека. Я б не смог, честно говоря. Ни за какие деньги.

— Бумагу! Пиши предписание в Главное управление Красного Креста.

Адъютант метнулся к столу, обмакнул перо.

— Потапов, пиши! Сего господина, ввиду выдающихся практических познаний, зачислить в Общество со званием зауряд-врача. Направить на Дальний Восток, в распоряжение Главноуполномоченного Красного Креста при Маньчжурских армиях. По личному моему распоряжению! Пиши, Потапов, пиши!

Потапов писал.

Перо скрипело.

Принц черкнул внизу размашистую подпись, не присаживаясь и даже не перечитав.

Он остановился передо мной. Вблизи стало видно, что глаза у него в красных прожилках, но взгляд жесткий настолько, что дальше некуда. Их бы взглядами с нелидовской коброй свести, интересно, кто кого переглядит.

— Аппарат свой не растеряйте по дороге, доктор. И геройствовать под пулями не вздумайте. Геройствовать там есть кому и без вас. Вы мне нужны при раненых, а не в братской могиле.

— Постараюсь, ваше высочество.

— Не старайтесь. Сделайте.

— Когда могу ехать, ваше высочество?

— Чем скорее, тем лучше. Раненые помирают по своему расписанию, а не по вашему удобству. Ступайте.

На этом аудиенция кончилась.

Веденский уже укладывал прибор в кожаный футляр. Руки у него подрагивали. Беликов подхватил манометр-тренажёр, и вдвоём они понесли всё это к выходу. Я задержался.

Адъютант сложил бумагу, накапал сургуча, придавил печаткой и протянул мне конверт. На сургуче оттиснулся вензель с короной.

— Это вам лично от его высочества. С этой бумагой явитесь в управление общества, вас там оформят и определят.

Конверт я держал в руке, не решаясь спрятать в карман.

— Благодарю.

— Не за что, — ответил адъютант.

Кстати, очень могло оказаться, что действительно не за что. Война — штука такая.

Внизу ждала коляска. Беликов и Веденский уже сидели, держа ящик на коленях, будто гроб. Я влез, кучер тронул.

Ехали молча. Веденский разглядывал свои руки. Беликов смотрел поверх лошадиной спины в одну точку и за всю дорогу не сказал ни слова. Говорить было не о чем. Всё уже сказал принц… и как сказал!

В лечебнице мы поднялись в ординаторскую. Беликов, не снимая пальто, сел за стол и наконец произнёс:

— Поздравлять вас, Вадим Александрович, язык не поворачивается.

— А вы не поздравляйте.

Дверь хлопнула, вошли Лебедев и Кулагин. Лебедев с порога оглядел нас.

— Чего сидите как на поминках? Не пустили вас к принцу или он вашу дудку забраковал?

— Пустили, — сказал Веденский. — И не забраковал.

— Так радоваться надо.

— Нечему радоваться. Вадим Александрович едет на войну.

Лебедев остановился. Кулагин, стягивавший халат, замер с одним вынутым рукавом.

— Куда едет?

— В Маньчжурию. Зауряд-врачом. Принц обещал за это снять с него неблагонадёжность.

Лебедев сел на табурет, тот скрипнул под ним. Помолчал. Вытащил папиросу, но не закурил, мял её в пальцах.

— Дурак ты, Вадим Александрович. Прости за грубость, но дурак.

— Возможно.

— Не возможно, а наверняка. Ты соображаешь, куда лезешь? Эта война никому не нужна. Ни нам, ни им. Наверху рассудили, что японца шапками закидаем, что он мелкий, узкоглазый и воевать толком не умеет. Думать поленились. А он, оказывается, умеет, да иногда и получше нашего. И теперь за барскую дурь русский мужик ложится в маньчжурскую глину. Тысячами. Как трава под зиму.

Он чиркнул наконец спичкой, затянулся. Вообще-то в ординаторской не было принято курить, но сейчас об этом никто ничего не сказал.

— И японский мужик ложится рядом. Ему эта война тоже даром не сдалась, помяни моё слово. Сидел бы дома, рис свой растил. А его погнали. И обоих в одну яму, рядышком. — Дым он выпустил в потолок. — Сидел бы и ты тут, где должен, делал свои штуки. От одной твоей мази с плесенью пользы больше, чем от всей этой войны с начала и до конца.

— Решено уже, Николай Сергеевич.

— Решено, — передразнил он. — Зауряд-врач! Знаешь хоть, кого этим званием жалуют? Студентов-недоучек, которых с третьего курса за хвосты погнали. Фельдшеру оно нос утрёт, спору нет. А человеку с твоей головой это плевок. Тебе кафедру надо держать, а не мотать бинты в товарном вагоне под Мукденом.

— Кафедру мне держать не дадут. А вагон, получается, дадут. Из двух зол выбираю вагон.

Хотя кафедра — не такое уж и зло. Но что сказал, то сказал.

Кулагин, до того молчавший, негромко произнес:

— А я бы тоже поехал.

Лебедев махнул рукой и тот замолчал.

Беликов постучал карандашом по столу.

— Хорошо. Поздно спорить. Давайте о деле. Вадим Александрович, вы уезжаете, и очень скоро. Остаётся всё ваше хозяйство. Давайте по порядку, чтоб ничего не растерять.

Сели за стол. Я рассказал, как выращивать пенициллин на дынях и не только, подробно объяснил, как очищать зеленку и активировать уголь. Беликов поставил заведовать всем этим Кулагина. У того вроде с химией было на отлично, и он еще и пообещал, если что-то непонятно, консультироваться у своих друзей, бывших студентов, инженеров и химиков. Думаю, все будет нормально. А там и я вернусь.

Затем из ординаторской я позвонил на завод. Барышня долго соединяла, в трубке трещало и подвывало, потом отозвался Шварц.

— Дмитриев говорит. Дело такое… у меня времени мало. Я надолго уезжаю из города. Может случиться так, что и насовсем.

— Как насовсем? А трубки? Вторая партия на сходе, третью закладывать собрались.

— Трубки пойдут, как шли. Только по всем делам производства обращайтесь теперь не ко мне, а к доктору Веденскому. Та же лечебница на Тверской. Все мои права на изделие, образцы, отчисления, всё передаю ему.

Шварц помолчал в трубке.

—