Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Смотри, мол. Тебя здесь нет.

Я повернулся к стене.

За окном проехала и стихла поздняя пролётка.

…Извозчик попался скверный. Кляча еле тащилась, и я успел продрогнуть до костей, пока мы добрались до Инженерной. Надо было одеться все-таки потеплее. Ветер тянул с Невы, заползал под воротник. Со всех карнизов капало. Ноябрь.

У дома номер четыре было не протолкнуться. Перед подъездом стояли подводы, и грузчики таскали с них деревянные ящики, наспех помеченные красным крестом прямо по сырой доске. Бинты, должно быть. Йодоформ, консервы, все остальное. Лошади переступали в луже, курьеры сновали между подвод с бумагами под мышкой, кто-то орал, чтобы освободили проезд. Военный муравейник. Бестолковый и громкий.

Где-то там, за тысячи верст, эти ящики распакуют под Мукденом или Ляояном, и каждый бинт пойдет в дело. А пока их швыряли в подводы, как мешки с картошкой. Один уже треснул по углу, и пакет лез наружу мокрым куском.

Внутри было не лучше. В вестибюле толпа, пар от мокрых шинелей. У одной стены за длинным столом записывали дам в попечительницы. Две хорошо одетые барышни склонились над книгой, третья что-то выговаривала чиновнику, тыкая в строку пальцем в перчатке. У другой стены толкались офицеры, чего-то ждали. Где-то в углу два интенданта переругивались из-за накладных, причем такими словами, что попечительницы могли бы упасть в обморок, если б услышали.

Хотя, может я и плохо знаю попечительниц.

Мимо прошла сестра милосердия в косынке с красным крестом, пронесла под мышкой стопку папок, и толпа на миг расступилась перед ней сама собой. Хоть какой-то порядок в этом бедламе. К сестрам милосердия отношение особое.

Очередь добровольцев тянулась вдоль всего коридора. Рабочие, какие-то мещане в потертых пальто, мужик с котомкой. Стоять с ними я не собирался. У меня в кармане лежала бумага, ради которой все это и затевалось, и мариновать ее в общей очереди было бы попросту глупо. Мне некогда. Принц сказал «собираться бегом».

Канцелярию я нашел в конце коридора, по табличке. Толкнул дверь. Тесная комната, два стола, на одном гора папок чуть не до потолка. За ней сидел человек в вицмундире, бледный, с воспаленными глазами, и что-то писал, не поднимая головы. Но чин хороший, надворный советник, судя по петлицам. Правда, замотанный вконец.

— Я к вам по делу о зачислении, — сказал я.

— Все по делу, — отозвался он, не отрываясь от бумаги. — Очередь в коридоре. Записывают там же. Ступайте.

— Мое дело особого рода.

— У всех особого. — Он обмакнул перо. — Вдов с детьми трое за утро, и у каждой особого. Очередь, милостивый государь.

Спорить было без толку. Я молча достал конверт и положил перед ним поверх папки. Плотный, белый, с гербовым вензелем в углу. Тот самый, что мне вручили в особняке на набережной.

Он скользнул по конверту глазами. Потом еще раз, медленнее. Перо остановилось. Советник взял конверт, повертел, поднес вензель к свету и принялся вскрывать его ножом для бумаг, осторожно, будто боялся повредить. Развернул лист. Прочитал. Я следил, как меняется его лицо. Сначала недоверие, потом что-то вроде испуга, и наконец он поднялся со стула.

— Так вы… — Он откашлялся. — Прошу прощения, сразу не разглядел. По личному предписанию его высочества. Сию минуту все устроим.

И заметался. Сунул лист обратно в конверт, конверт прижал к груди, выглянул в коридор и кликнул курьера, мальчишку в потрепанной форме с медной бляхой.

— Господина на освидетельствование. Вне очереди. Бегом!

Курьер повел меня обратно через коридор, мимо очереди, из которой на меня покосились с ненавистью. Я их понимал. Стой тут с рассвета, а кого-то проводят за рукав в обход. Ну что поделаешь.

Все упиралось в эту бумагу с вензелем. Без нее я был никто, проситель в хвосте очереди. А с ней меня вели под локоть мимо десятков таких же просителей. Смешно видеть, как один лист меняет в человеке вес.

Комната для осмотра оказалась просторная, с двумя высокими окнами, запотевшими изнутри так, что улицы было не разглядеть. Надышали, однако. За день тут перебывало, верно, человек сто или больше. Два стола, ширма, кушетка под клеенкой. Два доктора, оба очень пожилые, в сюртуках, при крахмальных воротничках. Один сидел и писал, другой стоял у кушетки и заканчивал с предыдущим, рослым парнем, который натягивал рубаху через голову.

— Следующий. Раздевайтесь до пояса.

Я снял сюртук, жилет, стянул сорочку. В комнате было душно, но деревянная трубка, которую доктор приставил мне к груди, оказалась холодной. Простая деревянная воронка, трубка Лаэннека. Доктор прижал ее, прильнул ухом, велел дышать глубже. Слушал верхушки, потом спину, потом снова грудь. Чахотку искали. На фронт чахоточных не берут, там они помрут раньше всякой пули, только провиант зря переведут.

— Дышите. Еще. Не задерживайте.

Перешли к животу. Он промял мне подреберье, потом ниже, велел покашлять. Теперь искал грыжу. Грыжа на войне дело скверное, ущемит, и человек уже не боец, а обуза, которую надо везти. Грыжи не нашлось.

Смотрели меня деловито, без церемоний, вроде лошади на конной ярмарке. Только что по крупу не похлопали.

— Зубы.

Открыл рот. Он заглянул мельком, кивнул.

— Считайте отсюда, — второй ткнул пером в таблицу на стене, у окна.

Я прочел нижнюю строку без запинки.

— Довольно. Зрение хорошее.

Второй доктор все это время что-то писал, не поднимая головы, и через раз макал перо в чернильницу. Чистый конвейер. У двери на стуле ждал своей очереди следующий, парень лет двадцати, мял в руках картуз и косился на деревянную трубку, словно на змею.

Все это заняло минут пять, не больше. Их не занимало ничего, кроме одного: дойдет ли этот человек до Маньчжурии своими ногами и не свалится ли по дороге раньше срока. Фронт требовал людей, и докторам было не до тонкостей. Свежее мясо, годен или негоден, следующий.

Тот, что слушал, отступил на шаг и оглядел меня разом.

— Сложение крепкое, — сказал он с явным удовольствием, будто сам меня таким вырастил. — Здоров. К походу в Маньчжурию годен. Одевайтесь.

Сел, обмакнул перо и расчеркнулся на бланке широко, без раздумий. Подвинул лист ко мне.

— Несите в канцелярию. Там оформят остальное.

Оделся, взял лист и пошел обратно. Дело, считай, сделано. Оставались одни бумаги, а бумаги это уже не страшно. Так мне думалось.

В канцелярии советник встретил меня уже иначе. Привстал, придвинул стул, чуть