Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

Петербургский врач 6

Глава 1

Первая книга цикла: https://author.today/reader/563514/5365522

* * *

Времени на размышление не оставалось.

Рука нашла кольт почти без меня, автоматически, и вот он уже направлен вперёд. Сорок пятый калибр в упор валит человека, как мешок с песком. Японца ударило, винтовка вильнула в сторону, и штык, который шёл мне под рёбра, воткнулся в глину у моего сапога. Японец сел на землю, потом завалился на бок. Стрелять еще раз я не стал. Все и так ясно.

Вот и всё моё международное право.

Повязку он видел. Белую, с красным крестом, на левом рукаве. Не заметить ее невозможно. Но ему было плевать на крест.

Женевскую конвенцию я нарушил, хотя причины для этого были. Доктор с дымящимся револьвером это уже не доктор, а комбатант, и палить в меня теперь можно на полном законном основании. Зато живой. Женевская конвенция и револьвер сохраняют жизнь гораздо лучше, чем просто женевская конвекция.

Затем сквозь стрельбу послышался топот и голоса, крики и ругань. Из темноты на помощь пришла казачья сотня. Поднялись по тревоге, били из винтовок и отбрасывали японцев обратно в гаолян.

Справа дробно стучало. Пулемёт. Длинными злыми очередями, по всему, что ещё лезло из тьмы. К нему пристроился второй, чуть дальше. С кольтом в руке я высунулся из-за землянки. Бой шел в нескольких десятках шагов от меня.

Меня дёрнули за плечо так, что я качнулся. Кузьма Лукич. Возник из темноты, лицо белое в гаснущем свете ракеты, глаза круглые.

— Куда⁈ — Он вцепился мне в шинель обеими руками, тряхнул. — Я ж вам сказал, за землянку! Стойте где стоите, ваше благородие. А лучше на землю упадите. Не ваше тут дело. Убьют ни за грош, кому от вас тогда прок? Стрелять есть умельцы, а вот лечить — нету!

— Уже пытались, — сказал я и кивнул вниз, на тело.

Он глянул на японца, на кольт в моей руке, на штык, торчащий из глины. Открыл рот, закрыл. Сказать было нечего.

— Уберите хоть револьвер, — буркнул он. — И сюда, за стену. Тут вас не заметно.

Дальше я больше слышал, чем видел. Казаки скинули японцев с обратно за проволоку, и они покатились назад, к своему гаоляну. И тогда ударили пушки.

Четыре полевые трёхдюймовки били частым огнём, и снаряды уходили туда, в чёрную стену сорго, откуда японцы вылезли и куда теперь отползали. Гаолян сырой, он не горел, но рвало его в клочья хорошо, и я надеялся, что вместе со стеблями там рвёт и тех, кто за ними прятался.

Потом всё кончилось. Не сразу, по частям. Сперва смолкли пушки и пулеметы. Потом все реже и реже стали слышаться винтовки, и наконец стало абсолютно тихо. С моря перестало бить. Канонерка отстрелялась и ушла под берег, в темноту. Тишина после такого глушит сильнее грохота. В ушах звенело. Где-то за валом стонал человек.

Атаку отбили.

Я выбрался из-за угла и пошёл смотреть на то, что произошло. Все невесело. В дёргающемся свете фонаря, который держал Кузьма Лукич, я насчитал на земле у вала четверых убитых наших, и ещё двое лежали дальше, их пока не касались. Раненых тащили к землянке. Кто сам шёл, держась за плечо товарища, кого волокли на шинели за концы.

Убитых японцев лежало по меньшей мере десятка два, а сколько еще погибло дальше и в гаоляне, неизвестно. Их никто не трогал. Полежат до рассвета, потом стащат в яму. Дорого дался им этот набег.

Землянка, та самую, в которой держали раненых вперемешку с больными, теперь мне не понравилась ещё больше, чем при первом взгляде. Низкая, тесная, накат из жердей и гаоляна, и с этого наката сыпалась сверху сухая труха, глина и черт знает что еще. Оперировать тут было всё одно что класть человека на навозную кучу и резать. Я быстро обезболил, перевязал, чтоб не истекли кровью, но для большего это место не подходило.

— Кузьма Лукич, — сказал я. — Где у вас самая большая землянка? Сухая, высокая, чтоб встать можно во весь рост и сверху не сыпалось. Есть такая?

— Это интендантская будет, — ответил он не сразу. — Поручика Дёмина хозяйство. Он офицер при обозе. Провиант там, медикаменты, все, что нужно. Высокая, верно. Накат двойной, сухо. Дёмин её бережёт пуще глаза. Сам ее благоустраивал, хоть и не офицерское это дело.

— Ведите.

Поручик Дёмин нашёлся прямо у своей землянки. Маленький, чистый и аккуратный даже здесь, в этой грязи, с реденькими светлыми усиками. Рядом стоял штабс-капитан, коренастый, обветренный докрасна, с сиплым простуженным голосом. Корнев, ротный, подсказал мне фельдшер.

— Мне нужна ваша землянка, — сказал я Дёмину без предисловий, быстро представившись. Ходить вокруг да около бессмысленно, не поможет. — Под операционную. Надо все вынести. Надо оперировать людей, иначе они умрут.

Дёмин от такой наглости уставился на меня так, будто я попросил его застрелиться.

— Что? Вынести? Вы с ума сошли? Это провиант. Это сухари, крупа, спирт под печатью, это всё под отчётом, я за каждый фунт головой отвечаю. У нас есть место для лечения, извольте заниматься там.

— А я за людей отвечаю. У меня те, которые до утра не доживут, если их резать в той вшивой яме. Мне нужно место, где можно встать, повесить лампу и натянуть под накатом чистый брезент, чтоб сверху в развороченный живот не сыпалась глина и насекомые.

— Брезент, — сипло сказал штабс-капитан Корнев и усмехнулся. — Тут, доктор, порядки особые. Госпиталей не положено. Кто умрет, тот и так умрет. О нас тут забыли. Мы все одной ногой на том свете.

Я понял, что так мы простоим до рассвета. Спорить с ними дальше смысла не имело.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда я иду к подполковнику.

Лихарёва я нашел у него. Он выслушал он меня, сидя на снарядном ящике, и некоторое время молчал, тёр серую щетину ладонью.

— Демин будет недоволен, — усмехнулся он.

— Да, упёрся. Потому я и здесь.

— А если палатку поставить? Временно хотя бы? А потом разберемся?

— Не получится. Будет холодно, холоднее, чем в землянке. Палатку вообще сложно протопить, а здесь тем более. К тому же начнет скапливаться вода наверху. Много чего плохого.

—