На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

глава первая

ЧАСТЬ I. ТРИУМФАЛЬНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 1. Воздух без Павла

Моя тяжелая дорожная карета, запряженная четверкой свежих лошадей, катилась по петербургской брусчатке, и с каждым стуком колес я чувствовала, как с моей груди спадает невидимая, но удушливая тяжесть.

Стоял теплый, напоенный запахами цветущей липы июнь 1801 года.

Я опустила стекло дверцы и с наслаждением вдохнула свежий невский бриз. Город изменился. Точнее, изменился сам воздух в нем. Всего три месяца назад этот воздух был отравлен животным, липким страхом, который сочился из каждого камня мрачного Михайловского замка.

Я прекрасно помнила те страшные годы. Император Павел Петрович, мой давний, параноидальный враг, взойдя на престол после смерти Екатерины, превратил Россию в гигантскую, выкрашенную в прусские цвета казарму. Запрет на французскую моду, запрет на вальсы, запрет на круглые шляпы... Люди боялись выходить на улицу, чтобы не попасться на глаза брызжущему слюной монарху, заставлявшему вельмож в грязи вылезать из карет и кланяться ему в ноги.

Но в ночь на 12 марта 1801 года всё закончилось. Тяжелая золотая табакерка графа Зубова и офицерский шарф поставили кровавую, но неизбежную точку в правлении Павла.

Мой многолетний кошмар был мертв. А я — жива.

Я смотрела в окно кареты на прохожих. Невский проспект словно вырвался из сумасшедшего дома. Мужчины, еще вчера носившие нелепые пудреные букли и прусские мундиры, щеголяли в щегольских французских фраках и — о чудо! — в тех самых запрещенных круглых шляпах-цилиндрах. Дамы избавились от тяжелых фижм и порхали по тротуарам в легких, полупрозрачных платьях с завышенной талией в стиле ампир. Петербург жадно, судорожно дышал свободой, дарованной новым молодым Императором Александром I.

Карета свернула на Миллионную улицу и плавно остановилась перед коваными воротами роскошного трехэтажного особняка.

Дома Воронцовых. Моего дома.

Двери распахнулись. На крыльцо высыпала вышколенная дворня во главе со стареющим, но всё таким же невозмутимым мажордомом. Они кланялись низко, с искренним благоговением.

Лакей откинул подножку, и я грациозно сошла на петербургский тротуар.

— С возвращением, Ваше Сиятельство, — мажордом склонился в глубоком поклоне. — Мы так долго ждали вас.

Я окинула взглядом фасад особняка, который пустовал много лет.

Мой дорогой, умный, незабвенный муж Василий Петрович Воронцов покинул этот мир , в нашей итальянской вилле. Он ушел тихо, во сне, разменяв девятый десяток. До самого последнего дня его ум оставался острым как бритва, а шутки — едкими. Наш союз, начавшийся как сделка по выживанию, превратился в самую глубокую и преданную дружбу, какую только можно вообразить.

Умирая, граф оставил мне всё. Колоссальное состояние, поместья с десятками тысяч душ, счета в лондонских банках и этот дворец на Миллионной. Завещание было составлено так виртуозно, что ни один из дальних родственников не смог отсудить у меня ни копейки. Василий Петрович защитил меня даже из могилы.

Я медленно поднялась по мраморной лестнице в парадный холл. Внутри пахло пчелиным воском и легкой сыростью пустующего дома.

Сняв легкие дорожные перчатки, я подошла к огромному венецианскому зеркалу в золоченой раме, стоявшему в простенке между окнами.

Из зазеркалья на меня смотрела женщина сорока лет. Вернее, сорок мне было по документам этой эпохи. Но то ли целебные воды Карлсбада, то ли сам факт моего невероятного перемещения во времени сыграли со мной странную шутку. Я выглядела максимум на тридцать. В темных волосах не было ни единого седого волоска, кожа оставалась фарфоровой и упругой, а талия — такой же тонкой, как в тот день, когда я венчалась в серебряной парче.

Только глаза выдавали всё. В них больше не было ни капли наивности. Это были холодные, темные омуты человека, который пережил трех монархов, играл в геополитические шахматы с величайшими умами столетия и знал, что произойдет с этим миром через сто лет.

— Жозеф, — не оборачиваясь, бросила я своему секретарю, который бесшумной тенью замер у дверей. За эти годы он обзавелся благородной сединой на висках, но остался всё тем же преданным гением логистики.

— Слушаю, мадам графиня.

— Распорядись открыть все комнаты, проветрить залы и расчехлить мебель. Вызови лучших флористов и поваров. И отправь визитные карточки британскому и французскому посланникам.

Я отвернулась от зеркала, стягивая с плеч легкую кашемировую шаль. Внутри меня разгорался знакомый, будоражащий кровь азарт.

— Я слишком долго сидела на европейских водах, Жозеф. Пора встряхнуть этот город. Пусть Петербург знает: вдова графа Воронцова вернулась домой.

глава вторая

Глава 2. Вдова во вдовьем царстве

Вдовство в девятнадцатом веке — статус парадоксальный. Для женщины бедной или зависимой оно оборачивалось катастрофой и пожизненным прозябанием в монастыре или на хлебах у скупых родственников. Но для женщины, обладающей колоссальным состоянием и не обремененной маленькими детьми, вдовство становилось синонимом абсолютной, опьяняющей свободы.

Я ехала в Павловск и размышляла об этой иронии судьбы.

Моя карета катилась по ухоженной дороге, обсаженной вековыми деревьями. Стояло ослепительное, жаркое лето. Я была одета в элегантное дорожное платье из темно-лилового шелка — цвет так называемого «полутраура», который светские правила позволяли носить вдовам спустя три года после кончины супруга. Я чувствовала себя цветущей, полной сил и энергии. Мои сорок лет, вызывавшие бы ужас у любой моей современницы, для меня, человека из будущего, ощущались как самый расцвет женственности.

Однако цель моего путешествия диктовала совершенно иные эмоции. Я ехала во вдовье царство.

Дворец в Павловске, любимое детище Марии Федоровны, снаружи выглядел как изящная палладианская вилла, утопающая в роскошном английском парке. Но стоило мне переступить порог, как на меня пахнуло склепом.

Светлое июльское солнце, казалось, не проникало сквозь задернутые тяжелые шторы. Слуги, встречавшие меня, были облачены в глухие черные ливреи. В коридорах стояла гнетущая, неестественная тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем напольных часов да приглушенными шагами. Двор вдовствующей Императрицы носил траур не только по протоколу — он носил его в душе.

Меня проводили в личный кабинет Марии Федоровны.

Когда тяжелые двери закрылись за моей спиной, женщина, сидевшая у камина, медленно поднялась мне навстречу.

Я замерла, пораженная. Мы с ней были почти ровесницами — Марии Федоровне шел сорок второй год. Но передо мной стояла глубокая старуха.

Она была затянута в плотное черное платье из крепа без единого украшения. Ее лицо, когда-то славившееся свежестью и румянцем, осунулось, заострилось и приобрело землистый оттенок. Глаза покраснели и запали от бесконечных бессонных ночей и слез. Страшная мартовская ночь, когда в Михайловском замке пьяные заговорщики зверски забили насмерть ее мужа, сломала эту сильную, властную женщину, разделив ее жизнь на «до» и «после».

— Ваше Императорское Величество, — я опустилась в глубокий, искренний реверанс.

— Ах, Аннушка... Оставьте эти церемонии, — голос Марии Федоровны дрогнул.

Она шагнула ко мне и, нарушая все мыслимые правила этикета, порывисто обняла меня. Я почувствовала запах ладана, тяжелых