На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

— Как я рада вас видеть, дитя мое, — Императрица отстранилась и заглянула мне в лицо. В ее воспаленных глазах мелькнуло удивление. — Боже мой... Вы совершенно не изменились. Время словно замерло для вас в Неаполе. Вы выглядите такой же юной, как в тот день, когда выходили замуж за графа Воронцова.

— Целебные воды и покой творят чудеса, Государыня, — мягко ответила я, помогая ей вернуться в кресло и садясь напротив. — А еще меня поддерживала ваша дружба. Ваши письма в Европу были для меня глотком свежего воздуха все эти годы.

Мария Федоровна горько, надломленно усмехнулась.

— Письма... Да, мы много писали друг другу. Вы были одной из немногих, кому я могла доверить свои мысли в те страшные годы, когда... когда мой супруг был так болен своими подозрениями.

Она запнулась. Даже сейчас, после всего, что сделал с Россией безумный Павел, она отказывалась признавать его тираном. Для нее он оставался мученически убиенным Государем.

— Вы знаете, что они с ним сделали? — внезапно ее голос сорвался на звенящий, полный жуткой ненависти шепот. Она подалась вперед, вцепившись бледными пальцами в подлокотники кресла. — Они разбили ему голову тяжелой табакеркой! Они душили его офицерским шарфом! Те самые люди, которые еще утром клялись ему в верности, ели с его стола! Пален, Беннигсен, эти проклятые братья Зубовы!

Я молчала, почтительно опустив глаза, позволяя ей выговориться. Мой внутренний историк прекрасно знал все леденящие кровь подробности той ночи.

— А мой сын... Мой Александр! — из глаз Императрицы покатились крупные слезы. — Он знал! Может быть, он не хотел убийства, но он допустил его! И теперь он сидит на троне, залитом кровью родного отца, а убийцы ходят по Зимнему дворцу, гордо подняв головы!

Она достала батистовый платок и судорожно промокнула глаза. Я подала ей стакан с водой, стоявший на столике.

— Простите меня, Анна, — Мария Федоровна сделала глоток и постаралась взять себя в руки. Ее спина снова стала прямой, как стальная струна. В ней проснулась та самая гордая немецкая принцесса, матриарх огромного семейства Романовых. — Я позвала вас не для того, чтобы заливать слезами ваше чудесное лиловое платье.

Она поставила стакан и посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. В этом взгляде больше не было вдовьей истерики. В нем читался холодный политический расчет.

— Вы вернулись в Петербург вдовой. Очень богатой, независимой вдовой с безупречной репутацией, — медленно произнесла Императрица. — У вас нет здесь родственников, которым вы обязаны. У вас нет нужды выпрашивать милости у нового двора. Вы защищены именем Воронцовых.

— Вы совершенно правы, Ваше Величество, — осторожно подтвердила я. — Я планирую открыть салон в своем особняке на Миллионной. Жить тихо, но со вкусом.

— Тихо не получится, Анна. Не в этой столице, — отрезала Мария Федоровна. — Новый двор моего сына... Это рассадник якобинцев и вольнодумцев. Александр окружил себя молодыми наглецами — Строгановым, Новосильцевым, Чарторыйским. Они называют себя «Негласным комитетом»! Они хотят дать волю крестьянам, переписать законы Империи, заигрывают с этим корсиканским выскочкой Бонапартом! А за их спинами стоят старые интриганы, убившие Павла.

Она наклонилась ко мне вплотную.

— Я сижу здесь, в Павловске, как в почетной ссылке. Ко мне ездят только старики. Молодежь боится моего траура. Мой сын отдаляется от меня, слушая своих «реформаторов». Мне нужны уши в столице, Анна. Мне нужны глаза в светских гостиных.

Я внутренне подобралась. Предложение было сделано.

— Ваш салон, графиня, — продолжала Мария Федоровна, — станет идеальным местом. К вам поедут все: и дипломаты, и гвардейцы, и эти молодые умники Александра. Они будут пить ваше вино, играть за вашими карточными столами и... болтать.

— И вы хотите, чтобы я слушала эту болтовню для вас? — прямо спросила я.

— Вы обязаны мне, Анна, — тон Императрицы стал жестким. — Когда-то я спасла вас от гнева Павла, уговорив Екатерину выдать вас замуж и услать в Европу. Я была вашим щитом. Теперь пришло время вам стать моим. Я должна знать, что замышляют убийцы моего мужа и куда эти мальчишки-реформаторы ведут Россию.

Я смотрела в глаза этой несчастной, но всё еще невероятно властной женщины.

Мой мозг стремительно просчитывал варианты. Быть официальной шпионкой вдовствующей Императрицы — это риск. Но с другой стороны... Быть информатором Марии Федоровны означало иметь абсолютную, железобетонную поддержку консервативной части общества. Александр I славился своей нерешительностью и чувством вины перед матерью. Если я буду поставлять ей информацию, я стану неприкосновенной даже для самого Императора.

Более того, это идеально вписывалось в мои собственные планы. Чтобы выжить и процветать в этой эпохе, нужно держать руку на пульсе истории.

Я медленно поднялась с кресла. Расправила складки своего роскошного шелкового платья и, глядя сверху вниз на стареющую, сломленную горем Императрицу, отвесила ей безупречный, глубокий дворцовый реверанс.

— Моя память не знает слова «забвение», Ваше Величество, — мой голос прозвучал ровно, уверенно и почтительно. — Я помню всё добро, что вы для меня сделали. Мой дом, мой салон и мои уши — в вашем полном распоряжении. Пусть молодые реформаторы играют в свои карты. Мы с вами будем смотреть в их карты.

Мария Федоровна облегченно выдохнула, и на ее бледном лице впервые за весь визит появилось подобие настоящей улыбки.

Когда моя карета покидала мрачные аллеи Павловского парка, выезжая навстречу яркому летнему солнцу, я откинулась на мягкие подушки.

Игра началась. И на этот раз мне не нужно было прятаться за спиной старого мужа или всесильной Екатерины. На этот раз я сама собиралась стать главным игроком за петербургским сукном.

глава третья

Глава 3. Призраки Екатерининского века

Мой первый официальный выход в свет состоялся в конце августа, на грандиозном балу у Нарышкиных.

За те годы, что я провела в Европе, наслаждаясь теплом Карлсбада и Неаполя, и дрожа от страха и ярости в Париже и Неаполе, петербургское общество изменилось до неузнаваемости. Когда я вошла в ярко освещенную бальную залу, у меня на мгновение закружилась голова — не от духоты, а от ощущения, что я попала в совершенно иную театральную постановку.

Исчезли пудреные парики, делавшие мужчин похожими на одинаковых белых мотыльков. Исчезли необъятные фижмы и стальные корсеты, в которых мы когда-то задыхались на екатерининских ассамблеях.

Новый, «александровский» Петербург играл в античность.

Юные девицы порхали по паркету в полупрозрачных муслиновых платьях с завышенной талией, перехваченной тонкой лентой под самой грудью. Их волосы были уложены в небрежные греческие узлы, а руки обнажены до плеч. Молодые офицеры щеголяли короткими стрижками à la Titus, как у римских императоров, и обсуждали не урожаи