Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Дмитрий Окуловский

Батя. Ясли Для Героев

Глава 1. Дважды покойник

Пожарные говорят: у тебя есть три минуты. Потом дым сделает всю работу за огонь.

Я знал это лучше многих, потому и не стал ждать расчёт. Расчёт ехал откуда-то из-за реки, а третий подъезд нашей девятиэтажки горел здесь и сейчас, и на четвёртом этаже орали дети.

Соседские. Близнецы Стёпка и Сонька, семь лет на двоих по уму и четырнадцать по паспортам. Мать в ночную смену, отец… про отца в нашем дворе вопросов давно не задавали.

— Куда, мужик?! — крикнул кто-то из толпы, когда я перемахнул через ленту.

— За молоком, — ответил я и нырнул в дым.

Сорок пять лет, две войны, три контузии и одно колено, которое предсказывало погоду точнее любого синоптика. Не самый подходящий набор для подвигов. Зато лестницу этого подъезда я мог пройти с закрытыми глазами — что, собственно, и требовалось, потому что глаза в таком дыму штука бесполезная.

Детей я нашёл в ванной. Правильные дети — мокрые полотенца, закрытая дверь, всё как я им на дворовых посиделках рассказывал, когда их мамка просила «занять мелких». Занял, выходит, не зря.

— Дядь Матвей! — Сонька вцепилась мне в шею так, что позвонки хрустнули.

— Тихо, боец. Дышим в тряпку, глаза закрыли, едем вниз.

Вниз мы доехали. Я вытолкнул обоих в руки пожарному — расчёт всё-таки добрался — и уже стоял одной ногой на улице, когда наверху что-то лопнуло.

Знаете, что самое обидное? Не боль. Боли я как раз почти не почувствовал — перекрытие рухнуло быстрее, чем нервы успели доложить обстановку. Обидно было другое: за сорок пять лет я так и не завёл своих детей. Всё чужих таскал — из-под обстрелов, из речки, вот теперь из огня. А своих — не успел. Жену схоронил рано, второй раз не женился, и в графе «кто оплачет» у меня значился разве что участковый.

С этой мыслью я и умер.

По крайней мере, так мне казалось.

* * *

— Папа! Папа, вставай! Ну пожалуйста!

Меня трясли. Настойчиво, с подвыванием, маленькими руками — и почему-то за плечо, которого у меня уже не должно было быть.

Я открыл глаза.

Потолок. Деревянный, балочный, в трещинах побелки. По балкам ползли синие языки пламени — не жёлтые, не рыжие, а именно синие, как газовая конфорка, — и от этой картины у меня внутри что-то нехорошо сжалось. Дважды за одну ночь гореть заживо — это перебор даже для моего везения.

— Папочка!

Девочка. Лет семи, босая, в ночной рубашке, зарёванная. Русые косички растрёпаны, глазищи в пол-лица. Трясёт меня и подвывает.

Я никогда в жизни её не видел.

И она называла меня папой.

— Дом горит! Варя сказала тебя будить, а ты не встаёшь, а Митька воду носит, а она не тушится!

Так. Разбор полётов потом. Сначала — пожар.

Я рванулся с кровати — и чуть не заорал. Тело слушалось, но было чужим. Не в смысле «затекло», а вообще чужим: руки не той длины, вес не тот, и под рёбрами жгло так, будто я проглотил паяльник. Причём жгло не от дыма — изнутри. Как будто в грудной клетке кто-то развёл собственный маленький костёр и теперь усердно подкидывал дров.

— Папа, ну быстрее!

— Иду, солнце. Иду.

Слово «солнце» вылетело само. Как и то, что я, не глядя, подхватил девочку на руки именно так, как она привыкла, — под колени и к плечу. Тело помнило. Тело знало эту девочку тысячу лет.

Алёнка. Её зовут Алёнка. Младшая.

Откуда я это знаю — вопрос десятый. В коридоре трещал огонь, и синие языки тянулись по стенам как-то неправильно, против сквозняка, будто их кто-то вёл. Навстречу выскочил пацан лет двенадцати с ведром — мокрый, чумазый, злой.

— Батя! Оно не тушится! Я три ведра вылил — ему хоть бы что!

Митька. Средний. Дрался в школе на той неделе, пришёл с фингалом, врал, что упал.

Голова услужливо подкидывала мне чужие воспоминания, как заботливая тёща — салаты. Я не сопротивлялся. В горящем доме привередничать не приходится.

— Где Варя?

— Ставни открывает! Сказала, через двор уходить!

— Молодец Варя. На выход, боец. Сестру взял — и бегом.

Я сгрузил ему Алёнку, а сам обернулся к огню.

И вот тут случилось странное.

Огонь смотрел на меня.

Не спрашивайте, как пламя может смотреть. Может. Синие языки качнулись в мою сторону — все разом, как стрелки компасов к магниту. И жжение под рёбрами рвануло вверх, к горлу, в ответ. Родственные души встретились, чтоб их.

Я вдруг понял — не головой, чем-то другим, — что этот пожар не с проводки начался. Он начался с меня. Вот эта печка у меня в груди ночью полыхнула, плеснула через край — и дом занялся. И если сейчас печку не закрыть, то следующей плеснёт так, что тушить будет уже нечего. И некому.

— А ну иди сюда, — сказал я огню.

С огнём я разговариваю нечасто. Но тут случай был особый: он послушался.

Я потянул — так же не головой, а тем самым нутром, где жгло, — и синее пламя поползло со стен обратно. Ко мне. В меня. Ощущение — как глотать кипяток вёдрами: слёзы из глаз, в ушах звон, колени врозь. Я стоял посреди коридора собственного горящего дома, втягивал в себя пожар и матерился сквозь зубы так, что покойный старшина Гнатюк поставил бы мне зачёт автоматом.

Последний язычок втянулся под рёбра. Печка внутри булькнула, поворочалась — и притихла, как перекормленный кот.

Стало темно и тихо. Только доски потрескивали, остывая.

Я сполз по стенке на пол и минуту просто дышал. Дышать было приятно. Рекомендую всем, кто умер дважды за одну ночь.

— Батя?.. — Митька стоял в дверях с Алёнкой на руках и смотрел на меня так, будто я при нём голыми руками остановил поезд. — Ты чего сделал-то?

— Проветрил, — сказал я. — Не заходить. Полы горячие.

* * *

Утро я встретил во дворе, на лавке, с мокрым полотенцем на шее и с полной головой чужой жизни.

Звали меня теперь Матвей Петрович Сокольцев. Сорок пять лет. Штабс-капитан пограничной стражи в отставке — нога, ранение, благодарность в приказе и пенсия, на которую можно прожить, если не есть. Вдовец. Жена, Анна, погибла шесть лет назад на службе, при прорыве. Трое детей: Варвара, семнадцать. Дмитрий, двенадцать. Алёна,