Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Совпадений было столько, что я даже не удивлялся. Тоже Матвей. Тоже сорок пять. Тоже отставник, тоже вдовец, тоже граница. Только у того Матвея были дети, а у меня — не случилось. Судьба, видимо, решила, что нечего добру пропадать, и переселила меня в ближайшую подходящую тушку. Спасибо, что не в кота.

А тушка, между прочим, умирала. Это я тоже теперь знал — из обрывков последних дней Сокольцева: жар, ломота, лекарь, разводивший руками, слово «выгорание», которое соседка произносила шёпотом и крестясь. Что-то проснулось в этом теле, чему просыпаться было не положено, и жгло его изнутри, как свечку с двух концов. Мужик держался неделю. Этой ночью должен был догореть.

Вместо него в тело заехал я — и печка почему-то заткнулась. Точнее, не заткнулась, а… признала. Другого слова не подберу.

Заодно память тела подбросила и менее приятную арифметику. Пенсия — двенадцать рублей в месяц. Долг лекарю за прошлую зиму — сорок. Крыша, которая текла ещё до пожара, а теперь, после ночных художеств, дышала на ладан вместе с половиной коридора. Я мысленно построил эти цифры в шеренгу, посмотрел на них командирским взглядом. Цифры не испугались.

— Пап. — Варя села рядом на лавку и протянула кружку. Отвар, травяной, горький. Семнадцать лет, а глаза взрослые, усталые — такие глаза бывают у старших детей, на которых рано упал дом. — Как ты?

— Жив. Против ожиданий.

— Это не смешно.

— А я и не смеюсь.

Она помолчала, ковыряя заусенец. Потом сказала тихо, не глядя:

— Это ведь был дар, да? Ночью. Митька рассказал, как ты… втянул. Пап, так не бывает. Дар просыпается у подростков. В четырнадцать, в пятнадцать. Меня проверяли в четырнадцать — пусто. Тебе сорок пять. У взрослых он не просыпается. Никогда. Вообще никогда, понимаешь?

— Значит, я особенный, — сказал я. — Мамка твоя всегда так говорила.

Я понятия не имел, что говорила её мамка. Но по тому, как у Вари дрогнули губы — почти улыбка, почти слёзы, — попал.

— Дурак ты, пап, — сказала она совсем по-взрослому. — Особенных — их знаешь, куда забирают?

Договорить она не успела.

У калитки остановилась бричка. Казённая — это было видно по гербу на дверце и по тому, как резво из неё выбрался господин в тёмно-зелёном мундире. За ним — двое нижних чинов с карабинами. Карабины мне не понравились сразу: стволы смотрели вниз, но руки лежали правильно, по-рабочему.

— Сокольцев Матвей Петрович? — Мундир сверился с бумагой. Молодой, лет тридцати, усики щёточкой, на лице казённая скука. — Пристав губернского Приказа по делам одарённых, Клюев. Поступил сигнал о ночном возгорании изнаночной природы. Обязан провести замер.

— Проводите, — сказал я. — Только детей в дом отправлю.

— Дети пусть остаются, — сказал Клюев, и скука на его лице чуть подвинулась, освобождая место чему-то профессиональному. — При несанкционированном выбросе первично проверяются несовершеннолетние. Взрослых замерять смысла нет — сами понимаете.

Я не понимал, но кивнул с видом человека, который сам кого хочешь замерит. Клюев достал из футляра штуковину — латунный компас-переросток с хрустальной серединкой. Внутри хрусталя дрожала стрелка, тонкая, как волос.

К Митьке. Стрелка шелохнулась и легла на место. Пусто.

К Алёнке — та спряталась за Варю и следила за штуковиной одним глазом. Пусто.

К Варе. Стрелка качнулась — у меня ёкнуло — и снова легла. Пусто.

— Странно, — сказал Клюев без выражения. — Выброс зафиксирован мощнейший, полгорода приборы засветил. А источника нет.

— Может, приборы врут, — предположил я.

— Приборы не врут, — сказал Клюев и, зевнув, повёл своим компасом в мою сторону. Чистая формальность, для протокола, взрослых-то замерять смысла нет…

Стрелка встала дыбом.

Не качнулась. Не задрожала. Встала вертикально, упёрлась в хрусталь, и хрусталь запел — тонко, противно, на одной ноте, как стакан, по которому возят мокрым пальцем. Потом внутри что-то щёлкнуло, и по хрусталю побежала трещина.

Клюев смотрел на прибор. Потом на меня. Потом опять на прибор. Скуку с его лица смыло начисто, и под ней обнаружился обычный молодой парень, который очень хочет оказаться где-нибудь в другом месте.

— Этого не может быть, — сообщил он мне доверительно.

— Согласен, — сказал я. — Давайте разойдёмся и забудем.

— Вам… — Он сглотнул и полез во второй футляр, побольше. — Вам сорок пять лет. Взрослое пробуждение. Такого не было… не было…

— Тысячу лет, — тихо сказала Варя за моей спиной.

— Именно! — Клюев выдернул из футляра предмет и уронил, поймал у самой земли. Кованый обруч, тускло-серый, шириной в ладонь, с клеймом Приказа. Даже на вид тяжёлый и на редкость поганый. — По уложению… статья сорок первая… неучтённый одарённый до выяснения… обязан быть ограничен в даре посредством подавляющего браслета…

Нижние чины за его спиной сняли карабины с плеча. Пока просто в руки. Пока.

— Не сметь! — Варя рванулась вперёд, и я едва успел поймать её за локоть. — Вы что, не понимаете?! Браслет глушит дар в тело! Подростки выдерживают, у них канал гибкий! Ему сорок пять! Дар только проснулся, он нестабильный! Наденете браслет — к вечеру он сгорит изнутри! Вы его убьёте!

Клюев переступил с ноги на ногу. По лицу было видно: он и сам это знает. И знает, что я знаю. И что в уложении про сорокапятилетних не написано ни строчки, потому что тысячу лет было не нужно.

За его спиной сопели нижние чины. За моей — стояли трое детей, которых я знал одну ночь и которых, выходит, уже никому не собирался отдавать.

— Порядок один для всех, — сказал Клюев и шагнул ко мне с браслетом наперевес.

Печка у меня под рёбрами открыла один глаз.

Глава 2. Уложение против бати

Клюев шёл на меня с браслетом наперевес и глаз не поднимал. Правильно делал. Я бы на его месте тоже не поднимал.

— Статья сорок первая, говорите, — сказал я. — А дальше?

Он сбился с шага.

— Что — дальше?

— Дальше-то читайте. Вы её на чин сдавали, статью эту. Наизусть. Примечание второе, ну?

Судя по лицу, учил он её одну ночь, аккурат перед экзаменом, и с того дня в уложение не заглядывал. А я вот заглянул. Полчаса назад, пока дети таскали из дома уцелевшее барахло. У покойного Сокольцева на полке стояла толстенная книжища «Уложение о даре» — между лечебником и святцами, вся в закладках. Военный человек без устава жить не умеет. Даже в отставке. Даже, как выяснилось, после смерти.

— Примечание… — Клюев наморщил лоб. Честно наморщил, старательно.

Я процитировал сам:

— «Ограничение дара не применяется, буде оно создаёт прямую угрозу жизни неучтённого, до освидетельствования лекарем Приказа». Лекарь