Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

Геннадий Борчанинов

Рекрутъ

Глава 1

Бом. Бом. Бом-бом-бом.

Это барабан бьёт, пока я стою напротив строя, привязанный за руки к ружью с направленным на меня штыком. В одних портках, босой, но несмотря на июльскую жару, меня колотит дрожь. Двоих уже провели через строй до меня, и я успел посмотреть, что бывает с человеком после сотни шпицрутенов.

— Ну, не робей, паря, — вполголоса сказал унтер-офицер за моей спиной, почти ласково.

Не будь я связан, двинул бы ему в зубы локтем, чтобы он не дышал на меня чесноком и не капал на мозги.

— Шагом! Марш! — рявкнул офицер с той стороны строя.

Другой унтер сильным рывком потянул за ружьё, и я пошёл.

Тонкая гибкая палка опустилась на мою голую спину, и меня выгнуло от боли, словно по телу пробежал электрический разряд.

— Один, — флегматично произнёс полковой доктор.

Я посмотрел на лица солдат, ничего не выражающие. Все словно механические куклы, созданные для выполнения единственной команды — бить палкой в полную силу. Будешь филонить — сам окажешься на месте наказуемого. Кто-то, впрочем, морщился, взглядом просил прощения. Кто-то, наоборот, ухмылялся. Этих я запоминал в лицо.

Второй шпицрутен оказался ничуть не легче первого, я ощутил, как горит кожа на спине, и зашипел, как лесной кот.

Чтоб им провалиться вместе со своей армией… Я своё уже отслужил, пусть всего лишь год, но честно отслужил. Здесь служат по двадцать пять… И я, похоже, столько не протяну.

— Шибче иди, не тяни, — снова послышался тихий голос сзади.

Я бы ответил, но тут вжикнул третий шпицрутен, да так, что я смог только глаза выпучить и гневно раздуть ноздри. Поубивал бы всех, ей Богу.

И было бы за что наказывать! Можно понять, когда экзекуцию устраивают из-за трусости в бою, или за реальный проступок вроде кражи или попытки дезертирства. Так нет же! Его благородию премьер-майору Рамзаю вставили хорошего пистона с утра, и он щедрой рукой раздавал взыскания. Для поднятия собственного настроения, видимо. Конкретно мне влетело за нарушение формы одежды и неопрятный вид, потому что я снял ненавистный парик, под которым за неделю ношения жутко чесалась голова. Сто шпицрутенов. За парик. От этого моя ненависть закипала ещё сильнее.

Не только к премьер-майору. А к полку, армии, самой системе и ситуации в целом.

— Девять, — продолжал считать доктор.

Как, ещё только девять? Спина уже горела адским пламенем, кожа лопнула, я чувствовал, как ползут струйки крови. Каждый шаг давался с трудом, но я шёл, потому что даже упасть мне не дадут, пока я в сознании. А если сознание потеряю — отольют водой и продолжат. Или того хуже — дадут немного отлежаться в лазарете, чтобы спина зажила, и уже потом выдадут оставшиеся шпицрутены.

А ведь ничего не предвещало. Я вообще не должен быть здесь.

Мы купались с друзьями в Волхове, я нырнул, ногу свело судорогой. Выплыл, с трудом, но выплыл, а когда выбрался на берег, рядом никого не оказалось. Никаких следов, даже дорога исчезла, только комары были те же самые. И я, в одних трусах посреди леса.

Покричал, походил, втайне надеясь, что это всё шутка. Оказалось, не шутка. Подступившую панику быстро загнал далеко внутрь, пошёл вниз по течению. Годы походов зря не пропали, ориентироваться на местности я умел.

А вот идти босиком по лесу — удовольствие сомнительное. И всё-таки через пару часов ходьбы, искусанный комарами, голодный и уставший, я вышел к деревне, которой здесь быть попросту не могло. Ни одного электрического столба, ни одного автомобиля на улице. Только избы-пятистенки, колодцы с журавлями и изгороди из жердей.

— Шестнадцать, — равнодушный голос доктора вырвал меня из тягостных воспоминаний.

Силы покидали меня с каждым ударом, а я ещё не дошёл даже до середины строя. Пришлось стиснуть зубы, удерживая внутри крики и проклятия, и шагать под барабанный бой, пробирающий до самых кишок.

В деревне… Я ненавидел доверять чужакам, но вынужден был обратиться к старосте. Вернее, сперва я окликнул мальчишку-пастуха, а он уже позвал тятьку. Хотя бы с вилами на меня не кинулись, и то ладно. Приняли с опаской, но православный крестик на груди немного их успокоил, так что меня накормили, напоили, и даже выдали ветхие портки с рубахой.

Утром я проснулся уже в рекрутской команде, забритый в солдаты вместо одного из деревенских. Рекрутёрам плевать, кто ты, лишь бы набрать нужное количество.

— Как зовут? — рыкнул здоровенный унтер.

— Василий, — хмуро ответил я. — Гусев.

— Откель будешь? — спросил унтер, когда писарь записал мои данные.

— Из Шадринска, — честно ответил я.

— Шадринский гусь, значит, — хохотнул писарь.

Унтер даже бровью не повёл, разглядывая меня, словно жеребчика на торге.

— Грамоту знаешь? — спросил унтер.

— Знаю, — ответил я.

— Читай, — ткнул он пальцем в потрёпанную книжицу.

— «Описание пехотнаго полковаго строю разделённого в три части со всеми нужными примечаниями», — чуть напрягшись от устаревшей орфографии, вслух прочитал я.

— Смерил его, Захарка? — спросил унтер.

— Два аршина и десять вершков, — ответил суетившийся рядом со мной солдат. — В гренадёры пойдёт!

— Не тебе решать, — оборвал его унтер.

Захарка в итоге ошибся, записали меня в третью мушкетёрскую роту первого батальона Троицкого пехотного полка.

Барабана я уже почти не слышал, гулкие удары доносились как сквозь густую пелену. Голос доктора тоже маячил где-то на грани сознания, я сначала считал вместе с ним, но потом сбился. Каждый шаг отдавался болью в исполосованной спине. Страшно представить, что бывает с человеком после тысячи шпицрутенов.

Ни один из сослуживцев не сжалился, не ударил слабее остальных. Били в полную силу, кто-то даже с оттягом. Унтер спереди тянул меня через строй, если я вдруг медлил, унтер сзади шёл, помогая мне подняться, если я вдруг оступался.

Перед моим лицом покачивался острый штык, и я вдруг ощутил соблазн покончить со всем этим унижением. Броситься вперёд, только и всего, умру быстро, от колотой раны, а не от заражения крови, которое неизбежно после стольких ударов по располосованной спине.

Но затем я увидел впереди вытянутое лошадиное лицо премьер-майора Рамзая, холёное, скучающее. Ненависть затопила меня багряной волной. Ну уж нет. Пока эта мразь дышит, я не имею права кончать всё таким образом. Секундная слабость прошла бесследно, ненависть придала мне сил.

К тем, кто порол меня, я не испытывал никаких чувств. Сложно ненавидеть часть механизма, это всё равно, что злиться на колёса и шестерни.