Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

А вот Матвей Лукич Рамзай — другое дело. Жестокий сукин сын, искренне считающий, что делает благое дело, вколачивает дисциплину и послушание нерадивым дебилам. И что по-другому с нижними чинами нельзя, что солдат понимает приказ, только если прибавить к нему зуботычину или оплеуху. Такие и в моём времени попадались, но там на них можно было найти управу. Здесь же офицер для простого солдата — царь и бог.

Меня сроду не пороли. Даже в далёком детстве, хотя ровесники, бывало, получали отцовским ремнём по заднице. И от этого наказание воспринималось ещё острее.

Я, взрослый человек с высшим образованием, уважаемый член трудового коллектива, призёр конкурса «Русский медвежонок», наказан за такую чушь, что и поверить сложно. Сложнее, чем поверить в перенос моего тела в восемнадцатый век, эпоху пера и шпаги.

А облака здесь красивые. Белые, кучевые, словно пуховые одеяла. С детства таких не видывал. Где-то в вышине, под самыми облаками, кружил ястреб, широко раскинув крылья. Красиво.

Барабан вдруг замолчал, унтер впереди остановился. Так резко, что я едва не напоролся на штык голым брюхом.

— Сто, — произнёс доктор, подходя ко мне и осматривая спину.

Я стоял, чуть пошатываясь, продолжая неотрывно смотреть на майора Рамзая. Полковой доктор сунул мне под нос нашатырный спирт, я скривился и отвернулся. Взгляд мой на мгновение встретился со взглядом Рамзая.

— Увести, — сухо распорядился майор.

Меня отвязали от ружья, подхватили под руки. Каждое движение причиняло острую боль, ноги едва держали. Если бы не чужая помощь, я бы рухнул наземь прямо там, где стоял.

Теперь я уже не шагал, теперь я еле волочил ноги.

— Всё, паря, всё, закончили с тобой, — забормотал в ухо знакомый голос унтера. — Ты, главное, зла на ребят не держи, все мы люди подневольные, все под Богом ходим…

Захотелось послать его к чёртовой матери, но я сумел исторгнуть из себя лишь невнятное бульканье.

— Да чего ты с ним возишься, — фыркнул другой унтер. — Кабы добрый кто был, а этот… Тьфу.

— Зря ты так, Федька, и этот пообтешется, — возразил первый. — Если экзекуцию переживёт.

— Да мне жена сильнее спину царапала… — со злостью выдавил я.

Оба расхохотались.

— Вишь, шутки шутит, значит, жить будет, — заключил второй, Федька, хотя мне приходилось называть его «господин сержант», даже несмотря на то, что возрастом я был старше него.

Первый, впрочем, был старше, если судить по виду, старше нас обоих, вместе взятых. Почти старик, и тем более удивительно было видеть его в чине капрала, а не фельдфебеля.

В званиях русской императорской армии я разбирался, если оставить за скобками всяких там «обер-квартирмейстеров» и «вице-фейерверкеров». И капрал примерно соответствовал младшему сержанту, командиру отделения. Тем страннее было видеть солдата с такой выслугой лет всего лишь капралом.

Два унтера тащили меня к бане. Я едва переставлял ноги, но всё же старался идти сам, а не висеть у них на руках, пусть даже это причиняло боль. Я давно привык полагаться только на себя, и эпизод с деревенским старостой только укрепил это мнение. Ей Богу, лучше бы стащил там какую-нибудь одежду и ушёл в Петербург. Там уже как-нибудь пропетлял бы, человек с мозгами всегда найдёт, как подняться. Но не в армии, где ценность твоих мозгов стремится к нулю, а всем старшим по званию нужно только одно — чтобы ты заткнулся и выполнял команды. За тебя уже другие всё подумали.

И от этого было ещё тяжелее. Отвык я от армейских порядков. А если сравнивать с той армией, в которой отслужил я, то я провёл год в пионерском лагере.

В холодную баню меня фактически занесли, а не завели, осторожно положили на полок. Осознавать, что эти же люди только что были соучастниками моего несправедливого наказания, было неприятно до тошноты.

Сержант ушёл, капрал остался со мной. Я лежал на полке, отвернувшись к стене и стиснув зубы. Капрал, которого все звали Иванычем, начал осторожно промывать мои раны.

— Ну-ну, паря, успокойся ты уже… — тихо сказал он. — Сам нарвался же, это ж надо, Рамзаю попасться…

Я не ответил. Зашипел только, когда спину пронзил очередной приступ боли от прикосновения холодной мокрой тряпки.

— Видно же, что не дурак, ну… — продолжал Иваныч, игнорируя любые мои реакции. — На, водички хоть попей.

Он сунул мне под нос деревянный ковшик. Толком попить я не сумел, зубы стучали по краю ковшика, меня знобило и трясло. В жизни так хреново себя не чувствовал. И что-то подсказывало мне, что будет только хуже.

Я даже не заметил, как отключился.

Очнулся уже в казарме, если можно назвать так избу, в которой квартировало наше капральство. Вокруг было темно, но я узнал место. Трудно не узнать, когда вокруг храпят так, что хоть иди на тигра охотиться.

— Поди ж ты, проснулся гусь, — послышался удивлённый голос Иваныча. — Ты спи, спи. Ночь на дворе.

Я снова погрузился в блаженное забытье. Снилось мне, что я иду по Невскому проспекту, протискиваясь через толпы туристов, а они внезапно достают из ниоткуда шпицрутены и гонятся за мной. Сон повторялся раз за разом, и каждый раз я просыпался в холодном поту.

Спина на второй день распухла, у меня поднялась температура, меня штормило в лихорадке. Боль стала моей постоянной спутницей, не прекращаясь ни на мгновение. Полковой доктор меня так ни разу и не навестил.

Зато Иваныч, что удивляло меня больше всего, так от меня и не отходил. Мазал мне спину какой-то жгучей мазью, поил водичкой, почти насильно кормил с ложечки. Аппетита не было.

Поначалу мне было неловко, стыдно. Потом я разозлился. Он уже несколько дней неотрывно торчал рядом, положив болт на остальную службу.

— Разрешите обратиться, господин капрал? Чего это вы со мной так возитесь-то? — спросил я в один момент.

Сомневаюсь, что ему было стыдно за то, что он подталкивал меня сзади, когда вёл через строй. Тут явно кроется что-то другое.

— Дурак ты, Васька. Умный, но дурак, — осклабился капрал. — Я думал, хоть розги из тебя дурь-то выбьют, ан нет, крепок лбом нынче солдат.

Захотелось выругаться, но я сдержался. За оскорбление старшего по званию можно нарваться на новую экзекуцию. Да и благодарность я всё-таки чувствовал, хоть и не понимал, зачем ему тратить на меня время.

— Ну вы просветите дурака, господин капрал, — процедил я.

— Подрастёшь — поймёшь, — усмехнулся он в седые усы.

— Так и помру дураком, значит, — проворчал я.

Капрал вытер пальцы тряпкой, бросил её на лавку, строго посмотрел на меня, лежащего на животе. Другие позы мне пока недоступны.

— Может,