Чужая траектория - Андрей Северцев

Чужая траектория

Глава 1. Утро среды, семнадцатое июля

Подмосковное шоссе в октябре было серым, как всё серое на свете, одного размытого цвета с низким небом. Берёзы вдоль обочин уже отдали половину листа, но вторую половину держали упрямо, и жёлтые клочья били по встречному ветру. Машины шли ровным потоком — фуры, легковые, снова фуры, и между ними, в среднем ряду, тянулась пятилетняя «Камри» с помятым левым крылом и пустым гнездом бокового зеркала.

Он вёл одной рукой, вторую держал на колене и думал о Николае Ивановиче. Старик за неделю до смерти сидел в кресле у окна, смотрел мимо, во двор, и повторял всё одно и то же, как будто слова его были обращены не к человеку, а к самому воздуху комнаты: «Не будь, Тимофей, дураком. Если работу любишь — держись за неё. Не будет работы — не будет тебя». Тогда он молчал и слушал — что ещё делать, когда человек умирает рядом и всякое возражение уже не к месту. А сейчас, на дороге, понял с холодной ясностью: старик говорил для него. Знал, что у него, кроме работы, больше ничего. Что работа давно перестала быть просто делом, стала тем единственным, на чём всё держится.

Телефонный звонок перехватил его на выходе с кладбища. Замдиректора говорил тёплым, почти соболезнующим тоном, но слова выбирал сухие, служебные — такие, которыми уже отгородился от всякой человеческой неловкости. «Принято решение. Нецелесообразно продолжать». Он сказал «понял», положил трубку — спорить было не с кем, на том конце уже говорили с другим. Тему, которую они с Николаем Ивановичем тянули шесть лет, закрыли в два рабочих дня. Вместе с Николаем Ивановичем. Удобно.

Радио бормотало про ставку ЦБ, про пробки на Ленинградке, про дождь, который, кажется, соберётся к вечеру. Ровный женский голос, без выражения. Он не выключал — пусть говорит, пусть хоть что-то идёт своим чередом.

На мгновение он перевёл взгляд на обочину — на жёлтые клочья, на глинистый откос. Поднял глаза — встречная фура уже летела в лоб. Руки рванули руль, нога ударила в тормоз. Поздно.

Свет полоснул по глазам, следом обрушился удар, и всё исчезло.

* * *

Потолок был серый, с длинной трещиной вдоль края; след у неё был расплывчатый, неровный, как от мокрого пальца по штукатурке. Несколько секунд он просто смотрел вверх, не пытаясь ничего понять, и только потом мысль заработала с той холодной отчётливостью, какая появлялась в минуты опасности. Он открыл глаза и сразу понял две вещи. Первая: он не умер. Вторая: потолок не его.

Он лежал на спине, руки вдоль тела, одеяло до груди. Где-то за тонкой стенкой бормотало радио, слов разобрать было нельзя, только ровный мужской голос. Пахло старым деревом, чуть-чуть одеколоном и тем особенным тёплым, сухим запахом ткани, какой бывает у долго лежавшего на солнце ситца.

Первая мысль была простая — больница. Но почти тотчас он сам её отверг. В больнице другой потолок, другой свет, другой воздух. Пахнет хлоркой, а не ситцем.

Он чуть повернул голову и на уровне глаз увидел железную спинку кровати, выкрашенную белой эмалью, с облупившимися пятнами. За спинкой стояла вторая кровать, пустая, заправленная небрежно: одеяло лежало чуть наискось, на подушке осталась вмятина от чьей-то головы.

Он поднял руку — и замер. Рука была чужая: тонкая, с гладкими суставами, ногти коротко подстрижены, кожа белая, почти прозрачная. Когда он сжал пальцы в кулак, движение отозвалось неожиданной лёгкостью, без той вязкости в запястье, которая приходит после сорока и давно стала привычной.

— Это не моя рука, — произнёс он негромко, и голос его тоже оказался чужим: выше, моложе, звонче.

Он откинул одеяло. Под одеялом было молодое худое тело с узкими ключицами и плоским животом, не его живот, не его ноги. На левом колене белел небольшой старый шрам, полукруглый, как от падения на осколок. Такого шрама он никогда не носил.

Он попытался сесть. Голова сразу пошла кругом, пружины застонали металлическим стоном, и он невольно схватился за спинку, чтобы не рухнуть обратно.

«Соберись».

Это была старая инженерная привычка. Когда под тобой плывёт пол и ты не понимаешь, что происходит, не надо пытаться охватить всё сразу. Надо разобрать на пункты. Три пункта — не больше, три всегда можно удержать в голове. Он заставил себя дышать ровно и сформулировал по порядку: первое — он жив, второе — это не его тело, третье — он не знает, где он.

Дышать стало легче.

Он обвёл комнату взглядом медленно, как смотрят на неисправный прибор, решая, с чего начать диагностику. Окно было невысокое, с белыми ситцевыми занавесками в мелкий выгоревший цветочек. Створка приоткрыта, занавеска чуть колышется, за стеклом — летняя зелень, дорожка и кусок кирпичной стены соседнего здания. Солнце стояло уже высоко и било прямо в стекло.

Под окном стоял простой деревянный стол. На нём — настольная лампа с зелёным стеклянным абажуром (единственное цветное пятно в комнате, где всё остальное было серо-белым), стакан с подсохшим чайным осадком, раскрытая тетрадь со схемами от руки и несколькими страницами выкладок, чернильница и перьевая ручка рядом с карандашом. Над столом висела полочка с несколькими книжками и журналами, но с расстояния названий не разобрать. В углу темнел платяной шкаф, а у стены рядом с ним стоял чёрный дерматиновый футляр, квадратный, чуть пузатый по бокам.

— Баян, — произнёс он вслух.

И от этого простого слова всё вокруг стало ещё нелепее.

Он опустил босые ноги на холодный линолеумный пол в коричневую шашечку. Ноги, чужие, удерживали тело уверенно, и, немного постояв, он подошёл к тумбочке у кровати.

На тумбочке в простой деревянной рамке стояла фотография. Молодая женщина в летнем платье смеялась не позируя, как будто фотограф её рассмешил за секунду до снимка. Светлые волосы, ямочка на левой щеке. Лицо он видел впервые.

Рядом с фотографией лежал настольный календарь-перекидыш на проволочной пружине. Верхний лист был поднят.

В верхнем углу стояла дата: среда, 17 июля 1957 года.

Он смотрел на цифры долго — так долго, что занавеска успела качнуться от сквозняка трижды. Цифры