Чужая траектория - Андрей Северцев

дверцу. Внутри висели два костюма — серый и тёмно-синий, рядом белела рубашка на плечиках, за ней виднелось пальто. На нижней полке лежал свитер и аккуратно сложенные брюки.

Он протянул руку к серому костюму и с удивлением почувствовал, что тело всё делает само, без его участия: пальцы сняли пиджак с плечиков, нашли на полке рубашку, достали галстук. Аркадий наблюдал за этим с отстранённым любопытством, как смотрят на работу чужих рук в кадре, снятом от первого лица. Моторная память, подумал он. Тело помнило привычный утренний порядок, а он сам пока был здесь только пассажиром.

Через минуту он был одет. Галстук вышел слишком ровно, почти щегольски, — и он впервые за это утро едва заметно улыбнулся: у него самого галстуки всегда выходили кривовато.

В зеркале на внутренней стороне дверцы он увидел себя. Высокий молодой человек с узким лицом и пристальным серым взглядом. Серый костюм сидел ладно, видно, шили на него. Тёмно-русые волосы разделены ровным пробором, на подбородке темнела вчерашняя щетина.

Несколько секунд он молча смотрел на своё отражение, потом тихо, как будто пробуя чужое имя на вкус, произнёс:

— Ефремов. Аркадий Николаевич.

Лицо в зеркале чуть сдвинулось — как будто услышало. Он отвернулся и вышел на кухню.

* * *

На кухне за длинным общим столом сидел тот самый сосед. Увидев Аркадия на пороге, он поднял голову и протянул ему эмалированную кружку с чаем, такую горячую, что ручка жгла пальцы.

— О, живой. Держи, я и тебе налил.

От плиты донёсся женский голос:

— Пашка, ты мне заварку-то оставь!

Теперь, по крайней мере, стало ясно, как зовут соседа.

Пахло жареной яичницей и свежим хлебом. Молодая женщина в халате торопливо заканчивала завтрак и, не переставая есть, подкрашивала губы перед маленьким зеркальцем. У плиты двое жильцов ждали своей очереди на сковородку.

Пашка протянул ему ломоть белого хлеба, густо намазанного маслом.

— Лопай. Идти надо быстро, разговаривать некогда, вчера и так наговорились.

Аркадий откусил. Хлеб был плотный, с тёплой корочкой, масло солёное — на вкус как детство, чужое, но узнаваемое, такое было у всех. Пашка ел не спеша, время от времени поглядывая в окно.

— Володя тебя, кстати, материл. Говорит, кружка твоя вчера в сушилке стояла немытая, а он сегодня свою не нашёл. Ну, ты его знаешь.

Аркадий молча дожевал хлеб. Володю он не знал, но это тоже следовало запомнить: есть Володя, у Володи пропала кружка, и сам Аркадий, по-видимому, не слишком заботится о порядке.

Пашка отхлебнул чаю и, как будто только теперь вспомнив о главном, спросил:

— Справку-то дописал?

От этого вопроса внутри всё сжалось. Справка. Та самая тетрадь на столе. Замеры сопротивления изоляции. Узел № 4. Возможный пробой на корпус.

— Почти. Вечером добью.

Пашка прищурился и посмотрел на него поверх кружки.

— Ты и вчера это говорил. Смотри, Аркаш. Борис Евсеевич на эту справку настроен серьёзно. На планёрке вчера прямо про тебя сказал: «посмотрим, что нам Ефремов представит в среду». А сегодня — среда.

Аркадий отпил чаю. Чай был крепкий, обжигающий, со слабым металлическим привкусом, который неизбежно оставляла эмаль.

К вечеру от него ждали справку. Её предстояло представить Чертоку. Речь в ней шла об узле номер четыре и пробое на корпус — о причине аварии, которая уже произошла, но которую разбирать по-настоящему ещё только собирались.

Он поставил кружку на стол.

— Всё. Идём.

— Ну наконец, — обрадовался Пашка. — А то без нас начнут.

* * *

Утро стояло жаркое уже с раннего часа, густое, по-июльски неподвижное. Липы цвели вдоль всей дорожки от общежития до проходной, тяжёлые ветви тянулись над головой, усыпанные мелкими жёлто-зелёными соцветиями, и воздух был густой от их медового запаха. Пчёлы гудели вразнобой, каждая по своему делу, и в этом нестройном непрерывном гуле было столько лета, что он почувствовал его почти физически. В его Москве, даже в хорошие годы, лип так много давно не было.

Навстречу шёл людской поток — много людей, все в одну сторону, от общежитий к проходной, как кровь к сердцу. Мужчины в костюмах, с портфелями или папками под мышкой. Женщины в лёгких платьях, в блузках с короткими рукавами, с сумочками в руках. Кто-то на ходу доедал бутерброд, кто-то курил, щурясь от яркого утреннего солнца. На скамейке у угла сидели четверо в пиджаках, сизый папиросный дым поднимался над ними, и до Аркадия долетали обрывки разговора: «…а он ему говорит…».

Пашка, казалось, знал здесь всех. Почти каждому он успевал бросить на ходу слово или кивок: «Здорово, Петя», «Привет, Константин Сергеевич», «Зина, добрый!» — и всякий раз ему отвечали. Аркадий шёл рядом, повторял приветствия с полусекундной задержкой и старался не опаздывать и не вырываться вперёд. К нему самому никто отдельно не обращался: по всему видно было, что здесь его знают, но знают не близко — не как своего, а как человека примелькавшегося, знакомого по службе и коридорам.

У маленького магазинчика стоял газетный стенд — «Правда», «Известия», «Московская правда». Скользнув по полосам взглядом, он успел заметить заголовок об успехах советских металлургов, но вчитываться не стал: Пашка шёл быстро и шага не сбавлял.

Впереди показалась проходная.

Аркадий нащупал в кармане пиджака твёрдый картонный уголок — пропуск лежал там, где и должен был. Он вынул бордовую книжечку в твёрдом переплёте: профиль Ленина, буквы тиснением.

Пропускной зал встретил гулом голосов, стуком каблуков, сквозняком от распахнутой двери. За стеклянным окошком сонно щурился усатый дежурный в военной форме. Пашкин пропуск он едва оглядел — махнул рукой: «Здорово, Паша». На Аркадии задержался: перевёл взгляд с фотографии на лицо, снова на фотографию. Пауза. И так же молча пропустил.

Турникет щёлкнул коротко и глухо, и в этом звуке было что-то окончательное — как будто вместе с ним за спиной закрывалась одна граница и начиналась другая.

За проходной открывалась широкая площадка, чисто подметённая, с аккуратными клумбами петуний. Прямо перед ним стоял главный корпус ОКБ-1: трёхэтажное краснокирпичное здание с высокими полукруглыми