Чужая траектория - Андрей Северцев

окнами и красным флагом над карнизом. От площадки в разные стороны расходились дорожки — к другим корпусам, к заводу, к цехам, к административному зданию. Везде шли люди, быстро, плотно, непрерывно.

Аркадий остановился.

В две тысячи двадцать шестом он уже стоял на этом самом месте — октябрьским серым днём, перед входом в музей РКК «Энергия». Корпус был тот же. Его покрасили где-то в нулевых, потом подновили ещё раз, но кладка оставалась прежней, и окна те же. Только тогда на площадке было пусто: трое — он, Николай Иванович и смотрительница со связкой ключей. Николай Иванович стоял, опираясь на палку, и молчал, глядя на окна.

Теперь окна были распахнуты, и за ними шла обычная дневная жизнь: голоса, где-то на втором этаже стучала пишущая машинка, на площадке разгружали грузовик, кто-то торопливо нёс, прижав к груди, пачку ватманов, а женщина в белом халате катила по дорожке металлическую тележку, укрытую брезентом. Всё это было не музейной тенью прошлого, не бережно сохранённой декорацией, а живым, настоящим, существующим сейчас, у него на глазах, — и где-то глубоко внутри, там, где всё последнее время оставалось мучительно стянутым и неподвижным, вдруг тихо отпустило.

— Аркаш, ты чего замер? — позвал Пашка. Он уже прошёл вперёд, обернулся, машет. — Идём, идём!

Аркадий моргнул и пошёл следом.

* * *

Главный корпус изнутри пах паркетной мастикой, папиросным дымом и старыми бумагами. Лестница была широкая, дубовая, с тяжёлыми тёмными перилами, отполированными чужими ладонями за долгие годы. Они поднялись на второй этаж: Пашка легко, по-мальчишески, перескакивал через ступеньку, а Аркадий шёл за ним.

Коридор второго этажа тянулся далеко и был залит светом. Из широких окон в торце ложились на потёртый паркет солнечные полосы, в неподвижном воздухе медленно плавала пыль. По обе стороны шли двери кабинетов с металлическими табличками. Откуда-то из глубины доносился стук пишущей машинки, ровная скорость, опытная рука; за одной из дверей дребезжал старомодный телефонный звонок, очень громкий. Аркадий читал таблички машинально, тем беглым взглядом, каким читают всё, что попадается на глаза по дороге.

«Отд. № 3. Нач. отдела — Сосунов А. Я.»

«Отд. № 5. Нач. отдела — Макеев Г. Н.»

«Зам. гл. конструктора. Черток Б. Е.»

Шага он не замедлил. Пашка шёл рядом, по-видимому, ничего не замечая, и табличка на дубовой двери уже осталась позади. И всё же что-то внутри успело коротко и сухо отозваться, как от слабого электрического разряда. Он продолжал идти, глядя перед собой, но мысль, ясная до боли, уже не отпускала: за этой дверью был Черток.

Борис Евсеевич Черток. Автор будущих «Ракет и людей». Человек, которого он знал по четырём томам мемуаров и нескольким старым фотографиям, которого он впервые прочёл шестнадцатилетним мальчишкой и к которому возвращался потом каждые несколько лет, как к другу.

Живой. В пяти метрах.

Пашка толкнул дверь.

— Двести седьмая.

Кабинет, в который они вошли, был просторный, с большим овальным столом в центре. Под потолком уже висел лёгкий слой папиросного дыма. За столом сидело человек двенадцать: одни перелистывали блокноты, другие вполголоса переговаривались с соседями. Совсем седой мужчина, постарше остальных, неторопливо чертил что-то карандашом на полях газеты.

За председательским местом — небольшой портрет Хрущёва, рядом полстены карты СССР в карандашных отметках. Окна были распахнуты, белые хлопковые шторы едва шевелились, и в комнату вместе с запахом табака и мела тянуло цветущими липами — теми же, что у дорожки.

Пашка пробрался между стульев, сел ближе к выходу и похлопал по соседнему стулу.

— Садись, Аркаша. Володя просил, чтоб ты с ним не рядом сегодня.

Аркадий сел. Сосед справа, незнакомый мужчина лет тридцати пяти с папиросой во рту, тихо заметил, не поворачивая головы:

— Борис Евсеевич сегодня с настроением. Вчера с Главным до ночи сидели.

Он мотнул подбородком: понял, запомнил.

В комнате стало чуть тише. Разговоры один за другим обрывались, шорохи стихали, и к той минуте, когда дверь открылась, кабинет уже был собран в ожидании. Вошёл худощавый человек с вытянутым лицом и высоким лбом, в тёмном костюме, с простой папкой в руках. Он не поздоровался — только качнул подбородком всем сразу и быстро прошёл к своему месту во главе стола, сел, положил папку, раскрыл.

Голоса смолкли сами.

Аркадий смотрел не отрываясь. Он никогда не видел его в движении — все фотографии, какие он помнил, были статичные, в кабинете, за столом. А в движении Черток оказался неожиданно лёгким, быстрым, сухим в повадке, как хорошо отлаженный прибор, и совсем не похож на академика, которого он помнил по поздним съёмкам. Это был другой человек. Молодой. Сорок пять лет.

Черток поднял глаза. Взгляд его прошёл по комнате быстро, профессионально, не задерживаясь, — отметил всех, всех увидел, и только на Аркадии задержался ровно на полсекунды дольше, чем на остальных.

Голос у него был тихий, но в кабинете его слышал каждый.

— Начнём.

Он раскрыл папку, пробежал глазами лист.

— Ефремов, с вас.

Глава 2. Планерка

Черток раскрыл папку, пробежал глазами лист. Голос у него был негромкий:

— Ефремов, с вас.

Тишина в кабинете была такая, что стало слышно, как за окном возится голубь на карнизе.

Взгляд Чертока был прямой, ровный и без раздражения. Он не собирался атаковать, скорее давал шанс ответить по делу.

— Вы на прошлой неделе обещали подготовить справку по замерам изоляции в канале вращения. Где она?

Аркадий услышал, как рядом напрягся Пашка. Все его чувства обострились, Аркадий слышал собственное дыхание, шаги секретарши в коридоре через две стены.

«Справка. В комнате. Черновик там точно был — почти готов. Сказать, что не готова, — утонуть сейчас, при всех. Нет. Готов черновик. Сегодня набело».

Он выговорил ровно:

— Черновик готов, Борис Евсеевич. Сегодня вечером перепечатаю набело.

Голос получился неожиданно собранный, даже для него самого. Пашка рядом коротко выдохнул.

Черток слегка наклонил подбородок, словно поставил галочку.

— До обеда завтра черновик должен лечь на мой стол. Можно не перепечатывать, если он читаемый.

На том конце стола перестали шуршать бумагами.

— Что нашли?

Вопрос был странный. Ни «какие выводы», ни «что там у вас», а «что нашли». Не про справку, а про находку. Значит, ждал конкретного.