Аид. Любимец судьбы - Елена Владимировна Кисель

Елена Стилс

Аид. Любимец судьбы

© Е. Стилс, 2026

Глупо спорить с судьбой. Рок и фатум извечно в законе, и фортуна по жизни моей не бывала подружкой.

Г. Нейман

Сказание 1. О темноте, безмолвии и смехе Судьбы

От ранней юности я жребий мой познал,

Из урны роковой – погибельный, несчастный,

И взором трепетным и смутным пробегал

Судьбы моей скрижаль!..

В. Ф. Раевский

Вот все и кончилось.

Серебристый тополь неспешно роняет листья на плечи.

Вода в Амсанкте странно черная – словно гладь покрывала Нюкты-Ночи, словно кусочек той темноты, что таится за плечами: отвернись, шагни с десяток раз, и будет тебе вечный мрак. Пройди ущельем Тэнара еще пять-шесть стадий, протиснись через расселину, распихав бесплотные тени, которые стекаются сюда со всей округи, – и увидишь пристань, а возле нее – лодку, которая выглядит, будто вот-вот утонет. Два глаза по краям носа – не глаза, а провалы глазниц. Осмелишься шагнуть в судно – и старик, у которого, кажется, нет сил, чтобы толкнуться веслами, в два счета перебросит тебя через ледяные черные воды Стикса. От пристани недалеко до золотых врат на алмазных столпах – а там уж предстанешь перед шестью горящими глазами Цербера. Три разверстые пасти поприветствуют оглушительным рычанием, лениво дохнет огнем дракон вместо хвоста – грозное требование медовых лепешек, которые так любит страж ворот. И если не испугаешься и лепешки при тебе – вскоре, пробираясь в толпе теней, сможешь пройти по полям асфоделя. Не смутишься видом чудовищ, мук, не свернешь с мощенной белыми плитами дороги – и, озаренный отблесками огненной реки, перед тобой встанет дворец Владыки подземного мира – Аида Непреклонного, Аида Гостеприимного, богатого и безжалостного, вечного тюремщика здешних подземелий.

Остановился? Иди, не бойся. Владыки нет в его дворце – ужасающей своей красотой глыбе черного базальта. Ты не найдешь его на кручах у Ахерона, где он, как говорят, любит прогуливаться, и у гранатовой рощи, и у Стигийских болот – обители чудовищ, и у провала, ведущего в Тартар… У Леты, где он нечасто, но бывает, его тоже нет.

Потому что сейчас он – напротив меня.

Здесь, на черте пограничья, мир, кажется, еще должен жить, но живет почему-то только серебристый тополь – и тот вечно облетает и никогда не цветет, а в озере никогда ничего не плещется: черная однородная вода, над которой я сижу, глядя в его лицо. Словно высеченное из скальных пород, скуластое и жесткое, в каждую черточку впитался мрак его мира – и мраком стекают на плечи волосы, и глаза – как провалы Тартара, где нет жизни. Вот он сидит на обрыве, слегка ссутулившись, – сын без родителей, муж без жены, брат без братьев и сестер, губы сжаты в узкую линию – будто вовсе нет рта…

Он?.. я?

И листья серебристого тополя падают на плечи, летят в Амсанкт, смущая черные воды озера, превращая его – в зеркало памяти. Тополь тоже знает: все уже кончилось. Теперь обернуться в последнем усилии к той, что замерла за плечами, а потом… потом…

Все потом. А пока пусть чуть подождет время. Мы с ним – одной крови, я могу попросить по старой памяти. Битва малость затянулась, с пальцев до сих пор капает ихор[1], а блаженного безделья я не позволял себе очень давно, но теперь все кончилось и можно посидеть на обрывистом берегу озера – подвести в уме бесконечно длинную черту.

Все кончилось. Что? То, что когда-то началось.

Из-за спины – то ли вздох, то ли смех. И вопрос – немой: «А ты помнишь, как начиналось?»

Я ловлю на обожженную левую ладонь серебристый лист тополя и гляжусь в черную воду – черную не как Стикс или мой мир, черную, как было там, в начале.

Я размыкаю губы, позволяя дару Мнемозины[2] владеть мною безраздельно.

– Как будто это было вчера.

* * *

Крик выворачивал легкие. Резал уши. Ввинчивался в виски. Тонул в непроглядной тьме без остатка. Уходил в безвременье. Больше крику некуда было деваться. Здесь есть только тьма – вязкая, душная, липнущая к лицу и телу. И безвременье. Еще пустота.

Все это мальчик знал – но все же кричал, пока не почувствовал, как растет в груди болезненное ощущение разрыва. Тогда, поняв, что не может больше издавать звуков, умолк.

Голос, который он пытался заглушить криком, явился тут же – мягкий, идущий со всех сторон, а может, звучащий изнутри.

«Только не плачь, хороший мой. Хочешь послушать сказку, маленький?»

Проклятый голос раздавался неизменно и преследовал неумолимо: заткнешь уши, а он все равно звучит. И никогда не слушал, что ему говорят в ответ.

«Нет, не хочу! Я не хочу! Уходи, я не хочу!!!»

«Вначале был только великий Хаос – бескрайний, плодоносный, содержащий в себе вся и все… И явились из Хаоса Эреб – предвечный мрак, Эрос-Любовь, и Нюкта-Ночь, и Гея-Земля, и много чего еще, много кого еще…»

Тяжело дыша, мальчик смотрел во тьму широко открытыми глазами. А может, глаза были закрыты – это не играло никакой роли.

«Уран-Небо воцарился в мире и взял в жены Гею-Землю, и она родила. Первых ее детей – Гекатонхейров-Сторуких и Циклопов – Уран вверг обратно в материнскую утробу, устрашенный их мощью. И они томились в Тартаре – глубочайшей бездне, – и корчи мук сотрясали Землю…»

Из глаз вытекало что-то холодное, щекотало и склеивало ресницы, бежало по горячим щекам, застывая кристалликами соли. Это по каплям выходила ненависть, поселившаяся внутри, – когда успела? Это бежало к подбородку и капало с него жгучее осознание того, что последует дальше.

«Затем Мать-Земля родила титанов – новое племя, прямодушное и могучее, владеющее горами и морями. Она подстрекала своих детей свергнуть Урана, но титаны знали мощь отца и не решались пойти против него. Осмелился лишь один: Крон Криводушный, Повелитель Времени. Взяв адамантовый серп, выплавленный Матерью-Геей, Крон оскопил своего отца Урана и воцарился над титанами и над другими племенами…»

Появился и нарастал жалобный детский вой в груди – пожалуйста, не надо дальше…