Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

Снайпер. Призрак Сталинграда — 4

Глава 1

Рудольф послушно шёл за оберст-лейтенантом по коридору и ловил себя на том, что ему вообще-то страшно.

Но сейчас боялся он совсем не смерти. Смерть давно перестала его удивлять, она ходила рядом с самого его первого дня здесь, в Сталинграде. И Рудольф свыкся с ней, как вежливый человек с неприятным соседом. Он боялся другого, ему жутко не хотелось сгинуть по-глупому. Из-за того, что встал слишком близко к двери, что вовремя не расслышал шаги этого странного командированного и не успел отступить. Да и как их было расслышать? Командир группы снайперов ставил ноги мягко, с носка на пятку, не давая каблукам стукнуть о пол, и шёл бесшумно, будто лесной хищник на подушечках лап. Охотник оставался охотником даже в штабном коридоре.

А ещё для Рудольфа страшнее было другое. На него ведь рассчитывали. Он обещал Татьяне помогать… И какой из него теперь помощник, если его схватят из-за собственной неосторожности?

«Дурень ты, Руди, дурень», — шагая, казнил он себя.

«А ты не раскисай, — тут же возражал в голове другой голос, его разум, на удивление спокойный и рассудительный, совсем не как раньше. — Ну и что, у дверей застукали. Ну, оптический прицел разбил. Ну, рапорт написал на снайпера. Так он же вправду подставил тебя под пулю, тут и трибунал был бы на твоей стороне. У них ничего на тебя нет, дорогой Руди. И не будет, если сам не дашь им зацепку. Всё зависит только от тебя. Вот только… куда же он ведёт?»

Рудольф ждал, что его поведут в комендатуру, а то и сразу сдадут жандармам, а уж от жандармов дорога известная — в тайную полевую полицию, откуда редко кто возвращался. Однако Рейнгардт свернул на лестницу и спустился этажом ниже, туда, где квартировали его стрелки. Рудольф знал эту комнату: уже выяснил, где разместили недавно прибывшую снайперскую группу, и даже пытался однажды проникнуть в их комнату, под предлогом того, чтобы навестить одноклассника, раз служить теперь вместе, рядом, да Мозер тогда отговаривался занятостью. Но Рудольф понимал, что теперь одноклассник его к себе не подпустит…

Остановились перед той самой дверью, за ней даже слышен был какой-то преувеличенно бодрый голос Мозера. Рудольф выдохнул было с облегчением. И, как выяснилось через минуту, рано обрадовался.

В комнате было четверо. При виде командира стрелки поднялись: совсем взрослый обер-ефрейтор с загорелым лицом егеря, ровесник Хайнц, темноглазый ефрейтор со странной выправкой и пожилой фельдфебель с журналом в руках.

— Карабин к стене, — бросил Рейнгардт через плечо. — И выверните карманы. На стол.

Рудольф подчинился. На стол легли спички, огрызок карандаша, носовой платок и сухарь в бумаге.

— Сухарь? — Рейнгардт приподнял бровь. — Вас плохо кормят, Фогель?

— Это… для… мальчишки, господин оберст-лейтенант. Который сапоги чистит. Слишком много ему, если платить пфеннигами, русские не заслуживают такой щедрости. Хватит и сухаря… — выкрутился Рудольф и даже улыбнулся.

— Подойдите сюда, — Рейнгардт взял его за плечо, вывел на середину комнаты и отступил, выставляя, точно экспонат для музея. — Посмотрите внимательно, господа, на этого рядового. Это Рудольф Фогель. Что вы можете о нём сказать? Расскажите мне сейчас всё, что показалось вам необычным. Считайте это внезапным занятием на наблюдательность и внимательность. Говорите, я слушаю.

Стало тихо. Рудольф стоял посреди комнаты, и четыре пары глаз осматривали его, как зверушку во Франкфуртском зоологическом саду.

Первым не выдержал Мозер.

— Господин оберст-лейтенант, простите… к чему такие вопросы? Вы же знаете, что оптический прицел мне повредил он, но это моя оплошность, я сам передал ему карабин. Я уже поплатился за этот проступок, новый прицел хуже прежнего…

— Это всё лирика, Мозер, — оборвал Рейнгардт, не повышая голоса. — Я повторяю вопрос: что вы замечали за ним странного? Начнём с вас, Ростовцев.

Темноглазый ефрейтор поглядел на Рудольфа очень внимательно, будто и вправду что-то знал.

«Типичный немец, — подумал Ростовцев. — Молодой, тощий, и выглядит для здешних мест совсем неопытным, необстрелянным. И, наверное, трус, каких поискать: вон как глаза таращит, а кадык ходит вверх-вниз. Но раз командир спрашивает, значит, нужно что-то ответить. Придётся плясать под его дудку».

— Господин оберст-лейтенант, — проговорил он. — У него слишком чистые сапоги.

— Что? — не сразу понял Рейнгардт.

— Сапоги, — Ростовцев кивнул Рудольфу на ноги. — Их чистили сегодня утром. И вчера тоже. Я обращаю внимание на обувь, привычка. По здешней грязи так может ходить только человек, которому чистят сапоги чаще чем раз в день.

— Но это не запрещено, и… — начал было Рейнгардт, и вдруг глаза его сузились. — А ведь верно, Ростовцев. Очень наблюдательно с вашей стороны. Он же не сам их чистит, ему их натирает русский мальчишка. Тот, что прислуживает при штабе с щётками и ящиком. Я тоже видел их вместе во дворе.

Рудольф почувствовал, как между лопаток пополз холодок.

— Дальше, — сказал Рейнгардт. — Кесслер, ваша очередь…

Обер-ефрейтор нахмурился стал говорить, будто припоминая:

— Я заметил, что после смены караула рядовой не уходит сразу в казарму. Казарма к западу от штаба. Он же сворачивает на север, в сторону жилых кварталов. Я видел это дважды, еще когда мы только сюда прибыли. Это было…

И Кесслер назвал даже точные даты.

— Вы запоминаете даты чужих прогулок?

— Я лесничий, господин оберст-лейтенант. Привычка вести учёт у меня с ранней юности.

— Я просто решил пройтись… — начал было Рудольф.

— Молчать, — походя выговорил Рейнгардт, словно приказал собаке «сидеть». — Продолжайте.

— И ещё, — добавил Кесслер. — В комендантской роте при мне говорили: он охотно меняется нарядами. Берёт себе посты, всегда те, что в самом штабе.

— Это чтобы рана… у меня ранение, в штабе сухо и… — Голос Рудольфа сел на середине фразы.

Рейнгардт даже не повернул головы.

— Хаас?

Пожилой фельдфебель поднял от журнала спокойные, выцветшие глаза и посмотрел на Рудольфа долгим взглядом, от которого тому стало немного жутко.

— Мелочь, господин оберст-лейтенант. Уликой не назову, а сказать скажу. Когда мимо штаба ведут пленных русских, солдаты во дворе обычно оборачиваются: для молодых это зрелище. А этот единственный отвернулся. И так каждый раз. Будто они голые и ему совестно