Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

Царь. Книга 3

Глава 1

Холод камня, покрывавшего гробницу Ивана Великого в полумраке Архангельского собора, казалось, навсегда въелся в губы князя Ивана Фёдоровича Овчины-Телепнева-Оболенского. И даже не сам могильный камень леденил его душу, а то непередаваемое, парализующее прикосновение к мёртвенно-белой, лишённой живого тепла руке семилетнего отрока, на которой тускло поблескивал тяжёлый золотой перстень самодержца.

Князь Овчина, человек, некогда деливший ложе с правительницей Руси, водивший в бой многотысячные полки и самовластно отправлявший в каменные мешки князей, познал в те дни нечто лежащее за гранью человеческого разумения. Всю свою жизнь он играл с властью, дергал за её нити, считая себя кукловодом. Однако там, в гулких сводах собора, а затем в Средней палате, где цвет знати распластался по коврам, он отчётливо понял: его прежняя власть была лишь пылью. Истинное могущество — тёмное, первобытное, нерассуждающее — смотрело на него из глаз мальчика.

Когда за ним и остальными закрылись тяжелые двери, отсекая от этого могущества, Оболенский не пошёл, а побрёл по переходам Кремля, словно пьяный или оглушённый ударом булавы по шлему. Страх, животный, леденящий кровь страх смерти, который он испытал на пути в белозерскую ссылку, сменился странным, пугающим восторгом. Отрок не просто даровал ему жизнь. Отрок бросил его в горнило новой эпохи, сделав своим цепным псом. И Овчина готов был рвать глотки. Уж лучше быть первым псом у трона воплощённого божества, чья воля ломает вековые устои, нежели гнить в яме стараниями Шуйских. Его дух, сломленный и раздавленный, парадоксальным образом возродился, выкованный заново из фанатичной преданности и понимания того, что вся его жизнь теперь висит на одном слове государя.

Но восторг надлежало оставить для молебнов. Наступало время жестокой, обыденной работы.

Стременной полк, Опричный Государев полк и просто Государев полк — огромная, закованная в железо рать, объединённая в единый Стяг, которая должна была стать мечом новой власти. И этот меч надлежало выковать, собрать из разрозненных осколков, вооружить и, что самое главное, осмотреть в едином строю, дабы явить государю его новую мощь и преподать наглядный урок всем недовольным.

Первой заботой князя Овчины стал поиск места для проведения смотра.

В сопровождении немногочисленной, но верной свиты из дюжины своих детей боярских — молодых, задиристых воинов, призываемых по отечеству из его собственных вотчин — и пары приписанных ему дьяков с кожаными тубусами для бумаг, князь выехал за пределы городских стен. Миновав Тверские ворота, они оставили позади шум и гвалт разросшегося московского посада. Иссохшая после весенней распутицы земля Тверского тракта гулко и твёрдо стучала под копытами сытых аргамаков, поднимая столбы белёсой пыли, которая тут же оседала на бархате кафтанов и вороненой стали доспехов.

Последующие дни превратились в долгую, изматывающую скачку. Они объездили все ближние окрестности Москвы, но Овчина так и не нашёл подходящего места. Угодья у Симонова монастыря оказались слишком покаты и изрезаны овражками, где полки неминуемо сломали бы строй. Низина по дороге в Коломенское, обширная на первый взгляд, всё ещё хранила предательскую влагу после недавнего разлива. Стоило им выехать на очередное просторное поле, князь тут же останавливал жеребца и придирчиво оглядывал его взглядом старого воеводы, мысленно выстраивая тысячи всадников.

Здесь было слишком болотисто, там — слишком много оврагов и перелесков, где конному строю не развернуться для показательной, грозной атаки, что должна была внушить трепет в сердца врагов и гордость в душу государя. Дьяки почтительно разворачивали писцовые книги и карты, но Овчина лишь хмурился, не находя на пергаменте того, что видел его намётанный глаз: ни одно из этих полей не годилось, чтобы достойно явить новую рать.

Возвращаясь под вечер третьего дня после очередной безуспешной выездки, усталый и раздражённый, он вдруг резко натянул поводья, заставив всю свиту так же внезапно остановиться. Они ехали по старой Волоцкой дороге, и справа от них, до самой кромки дальнего леса, расстилалось нечто необъятное. Безграничное пространство, по которому гулял ветер, поднимая зелёные волны. Овчина нашёл то, что его полностью устроило.

— Др-р-р! — Овчина натянул поводья, осаживая горячего жеребца.

Перед ним расстилалось Ходынское поле. Огромный луг, раскинувшийся между руслом реки Москвы и извилистой речушкой Ходынкой, впадающей в Таракановку. Поле не пустовало: оно испокон веков принадлежало к государевым дворцовым землям и числилось за селом Хорошёво, в котором стояли государевы кобыличьи конюшни, заведённые ещё при Иване Великом. На поле зеленела густая, сочная майская трава, по которой медленно бродили тучные стада коров и табуны государевых жеребят — здесь были летние пастбища и сенные покосы двора.

Князь привстал на стременах, обводя взглядом бескрайний простор. Земля здесь была твёрдой, подсушенной ветрами, с едва заметным уклоном, обеспечивающим сток воды. Ни единого дерева, ни одной глубокой промоины. Идеальное, ровное полотно.

— Семо зрите, — князь властно ткнул в пространство рукой, закованной в кожаную перчатку, обращаясь к дьякам. — Вот зде, от речного изгиба и до того дальнего бугра, станет Стременной Полк. Правее, где трава гуще, развернём Опричный полк Скопин-Шуйского. А Государев полк Горбатого-Шуйского замкнёт сей клин у самого тракта. Тысячи коней пройдут зде, и тесноты им не будет. Да и корм конский, почитай, под ногами, токмо овса подвезти надобно.

— Княже, — осторожно подал голос один из сопровождающих, поглядывая на пастухов, что с опаской смотрели на вооружённых всадников, — сие ведь государевы покосы. Ключники дворцовые вой поднимут, ежли мы траву здешнюю копытами в пыль изобьём. Чем тогда скотину государеву зимою кормить станут?

Овчина резко обернулся, скрипнув седлом. Глаза его полыхнули тёмным огнём.

— Скотину ли кормить важнее, али Державу мечом опоясать⁈ — гаркнул он так, что пастухи вдали испуганно погнали стадо прочь. — Не твоя то печаль, о сене кручиниться! Воля государя — собрать рать великую. Князь Кубенский на то свой чин дворецкого имает, дабы войско прокормить, то его и дума, где сено косить! А полю сему отныне быть полем ратным. И чтоб к исходу седмицы ни единой животины зде не было, а колья были вбиты да поставлен шатёр высокий для государева смотра!

Развернув коня, Овчина галопом погнал его обратно в Москву. Место было найдено, теперь предстояло самое тяжкое — бумажная война. Но то было оружие, с которым князь справлялся не хуже, чем с острой саблей.

В Кремле, в выделенной ему просторной приказной избе, в нос ударял густой запах дешёвых сальных