Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

Царь. Книга 2

Глава 1

Боль пришла первой, как всегда. Она подкрадывалась ещё во сне, серой, неотступной тенью, и ждала своего часа, чтобы в момент пробуждения обрушиться на едва прояснившееся сознание глухой, распирающей волной. Я встретил её без удивления, как давно знакомого, хоть и ненавистного гостя. Разум, привыкший к анализу, уже бесстрастно фиксировал её нарастающий напор, словно наблюдая за приливом со стороны.

Это была не ярость кинжала или жгучий поцелуй раскалённой иглы, нет. Эта боль была куда изощрённее: тонкая, методичная, предсказуемая в своей неотвратимости, словно холодная работа палача, знающего своё дело. Каждая частица, от дрогнувших век до сведённых судорогой пальцев на ногах, каждый сустав, каждая клетка этого хрупкого семилетнего организма, в который я был заточён, отзывались на неё тихим, изматывающим воем. Тело вибрировало от глубинного, непрекращающегося перенапряжения, словно перетянутая струна на гуслях, готовая вот-вот лопнуть.

Собрав в кулак волю, которая, казалось, была единственным, что удерживало это тело от полной деградации, я отдал телу приказ. И оно, подчинилось — без прежних судорог, без яростной борьбы. Медленно, позвонок за позвонком, я принял сидячее положение. Мир качнулся — не рухнул ослепляющей лавиной, как в первые дни, а лениво и вязко поплыл, словно я смотрел на него из-под толщи мутной озёрной воды.

Расписные райские птицы и диковинные цветы на потолке вытянулись, исказились и закачались, но уже не грозили обрушиться мне на голову. Голова гудела, как огромный монастырский колокол после многочасового набата, но этот гул был уже приглушённым, далёким, словно его обмотали толстым войлоком. В горле стоял сухой, шершавый ком, царапавший глотку при каждой попытке сглотнуть, а во рту отчётливо ощущался тошнотворный, тёплый привкус железа и меди — верный признак того, что истощённый организм всё ещё хотел пожрать сам себя.

Я спустил босые ноги на толстый ковёр, ощутив его плотный, чуть пыльный ворс прохладными ступнями, и на мгновение замер, собираясь с силами. Затем, цепко ухватившись ослабевшей рукой за резной, отполированный до зеркального блеска столбик кровати, я заставил себя встать. Колени подогнулись, и я едва не рухнул, но удержался, вцепившись в спасительное дерево. Шатаясь, как пьяный мужик, я побрёл к стене, где в массивной раме из потемневшей от времени, испещрённой трещинами слоновой кости висело зеркало.

Из тусклого, мутного серебра, искажающего и пожирающего свет, на меня глядело чудовище. Не мальчик, не юный государь, а оживший скелет, обтянутый серой, восковой, почти пергаментной кожей, сквозь которую отчётливо просвечивали синяя паутина вен и рельеф каждого выступающего ребра. Под огромными, казавшимися почти чёрными от ненормально расширенных зрачков глазами залегли глубокие, чернильные тени. Сами глаза, однако, лихорадочно, неестественно блестели, и в их глубине горел холодный, сотни раз состаривавшийся разум, глядящий на своё жалкое вместилище с брезгливым любопытством. Бледные, совершенно бескровные губы растрескались до кровавых корок и казались не частью лица, а уродливым шрамом, грубо приклеенным к этой измождённой маске смерти.

Мой разум, проживший не одну сотню жизней, был заперт в этой гибнущей, хрупкой оболочке, подобно могучему орлу, которого злой мальчишка посадил в тесную, загаженную скворечню. Я стоял, вцепившись в холодную стену, и слушал. Слушал, как бешено и неровно, с отчаянными перебоями, колотится в груди слабое, измученное сердце, делая отчаянные, жалкие попытки разогнать по телу густую, ленивую кровь. Оно билось о рёбра, как пойманная птица о прутья клетки, и этот звук был единственным доказательством того, что тело ещё живо.

Пересилив первую волну отвращения и жалости к себе, я заставил себя начать. Медленный наклон головы, осторожное вращение кистью, попытка потянуть икроножную мышцу — каждое движение было выверенным, нацеленным на аналитику, инвентаризацию того, что ещё осталось в моём распоряжении. Ничего серьёзного в качестве нагрузки, лишь лёгкое, постепенное пробуждение атрофированных тканей. Но даже этих ничтожных усилий хватило, чтобы по телу прокатилась волна дурноты, а в глазах потемнело. С трудом добравшись обратно до кровати, я почти рухнул на подушки. Лёжа без движения, я прислушивался к своему дыханию, заставляя его выровняться, и копил силы. Я знал, что скоро придёт дядька. И мне нужна будет каждая крупица энергии, чтобы принять спасительную пищу.

Прошёл час, или вечность, прежде чем тяжёлая дубовая дверь в опочивальню отворилась. На пороге, словно безмолвная тень, возник Иван Юрьевич Шигона. В руках он держал привычный поднос, от которого поднимался лёгкий, едва уловимый парок. За эти дни он, казалось, превратился в собственную тень, и лишь в его глубоко посаженных глазах горел неугасимый, тревожный огонь.

Старый воин бесшумно приблизился, поставил поднос на столик у кровати. Среди уже знакомой мне за эти дни расстановки — ковша с соком из сырой печени, чашами с травяными отварами и плошки с рыбьим жиром — теперь стояла и новая гостья: глубокая глиняная миска, от которой исходил тёплый, чуть сладковатый запах разваренного зерна. Овсяная слизь. Густая, клейкая, почти прозрачная. Спасительная для меня.

Я уже сидел на постели, встретив его взгляд не из-под одеял, а прямо и осмысленно. Шигона, заметив это, замер на мгновение, и на его измождённом лице промелькнуло что-то похожее на облегчение. Он молча принялся кормить меня с ложечки, как немощного младенца, и я послушно открывал рот, глотая безвкусную, но питательную пищу. Хотя я понимал, что вполне мог бы справиться с ложкой самостоятельно. Пальцы уже не дрожали так предательски, как ещё вчера, и в них по капле возвращалась хватка. Но я не стал прерывать этот ритуал.

Когда последняя ложка завтрака была съедена, я ощутил, как живительное тепло растекается из желудка по всему телу. Я почти физически чувствовал, как эта скудная, но драгоценная энергия течёт по венам, питая ослабевшие мышцы, прогоняя остатки озноба, и, что самое главное, поднимается выше, к голове. Туманный морок, окутывавший мой разум последние дни, начал рассеиваться, словно утренняя дымка над рекой. Мысли, ещё недавно вязкие и неповоротливые, обретали былую остроту, ясность и безжалостность.

— По прошествии трёх часов побудишь меня, — молвил я, и голос мой, хоть и тих был, уже звенел сталью, а не предсмертным хрипом. Я откинулся на высокие подушки, чувствуя не столько усталость, сколько накопившуюся, рвущуюся наружу силу. — Да слизи овсяной вели принести поболе.

Иван Юрьевич лишь молча поклонился, с почтительным проворством убирая поднос. Он вышел, так же беззвучно, как и вошёл, притворив за собой дверь. Оставшись в тишине и полумраке опочивальни,