Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

я закрыл глаза и приказал себе уснуть. Этот сон не был провалом в беспамятство, не был бегством от боли. Напротив, это был осознанный этап восстановления и подготовки к предстоящим встречам. Я погружался в спасительную тьму, как ныряльщик в глубокие воды, чтобы через отмеренный срок вынырнуть на поверхность обновлённым, сильным и готовым к схватке.

— Что наши гости, Иван Юрьевич? — негромко спросил я, промокнув губы чистым льняным платком, после приёма обеденной порции овсяной слизи. — Дожидаются ли?

Дядька скупо, одними уголками губ, усмехнулся:

— Дожидаются, государь. Как и велено было, после заутрени оба явились. Сидят в дальних сенях перед Средней палатой.

— И как же? — я чуть приподнял бровь. — Коли не слыхать ни лязга сабель, ни криков, горла ещё друг другу не вскрыли? Свару не учинили?

Шигона качнул головой, и в его глазах мелькнуло неподдельное уважение к моим предсказаниям, смешанное с глубоким недоумением человека своей эпохи, столкнувшегося с непознаваемым.

— Смирнее бояр, государь, я с отроческих лет не видывал. Словно два голубя на одной ветке сидят. Друг на дружку и очей возвести не смеют. Поклонились друг другу чинно, по лавкам разным расселись, и тишь… Лишь сопят да чётки в перстах теребят. Оба бледны, а с лиц пот так и катит. Ждут.

— То и ладно, что не видывал, — удовлетворенно кивнул я. — Значит, боязнь неведомого пуще родовой их вражды оказалась. Схватись они за ножи — быть бы им лишь алчными глупцами. А коли сидят смирно — значит, не глупы, смекают, что всё ныне по-иному пойдёт, и страшатся шагу неверного ступить. С недругом смекалистым и дело вести сподручнее.

Я медленно спустил босые ноги на ковёр. Поднялся. Головокружение, мучившее меня первые дни, почти ушло, сменившись лёгкой, контролируемой слабостью. Слуги тут же подхватились, подавая одежды. На этот раз никаких власяниц или исподнего.

Поверх тонкой рубахи на меня аккуратно надели тёмно-зелёный бархатный кафтан, расшитый серебряной нитью, и упрятали ноги в мягкие сафьяновые сапожки. Одежда показалась невыносимо тяжёлой, давящей на плечи свинцовым грузом, но я выпрямил спину, заставив мышцы принять привычный для полководцев каркасный тонус. Лицо мгновенно утратило любые признаки утомления, превратившись в бесстрастную, высеченную из воска маску. Фасад был готов.

— Ступай со мною, Иван Юрьевич, — бросил я, направляясь к выходу.

Мой шаг по гулким коридорам Кремля был неспешным, но ровным. Ни единого намёка на дрожь или шатание. Каждый жилец, попадавшийся на пути, вытягивался в полный рост ещё до того, как моя тень касалась его сапог.

Войдя в Среднюю палату, я прошёл в центр и сел в высокое кресло-трон. Ноги привычно повисли над ковром. Пусть их. Власть измеряется не длиной ног.

Я положил предплечья на подлокотники, полностью расслабив кисти рук, чтобы сэкономить энергию, и сделал глубокий вдох, успокаивая сердечный ритм.

— Позови князя Шуйского. Единого. А Овчине вели обождать.

Шигона молча поклонился и исчез за тяжёлыми створками.

Ожидание длилось не больше минуты. Раздался громкий, протяжный скрип кованых петель, и массивные двери медленно распахнулись.

Василий Васильевич Шуйский, прозванный Немым за то, что никогда не говорил лишнего, шагнул через порог. Это был рослый, широкоплечий стареющий мужчина с окладистой, идеально ухоженной бородой. На нём была тяжелая ферязь из тёмно-синего аксамита, крытая куницей, которая визуально делала его ещё больше и значительнее. Но вся его привычная боярская спесь сейчас давала трещину, едва заметную, но очевидную для опытного взгляда. Он часто дышал, а под густыми бровями прятался въедливый, сканирующий и настороженный взгляд.

Незыблемый, отточенный ритуал великокняжеского двора не терпел ни малейшей суеты, превращая каждое движение в священнодействие. Как бы бешено ни колотилось сердце князя в его богато одетой клетке, как бы ни сох язык во рту, протокол надлежало соблюсти до последней, самой ничтожной запятой. Это был тот самый невидимый каркас, что удерживал мир от распада, и Шуйский, плоть от плоти этого мира, знал правила лучше кого бы то ни было.

Он сделал ровно три медленных, выверенных шага вглубь палаты, и шорох его подбитой мехом ферязи прозвучал в оглушающей тишине подобно вздоху. Каждый шаг отдавался глухим эхом в сводах, отмеряя расстояние до трона. И замер. Взгляд его, как и требовал неписаный устав, был устремлён не на меня, не на земного властителя, но вправо, туда, где располагался истинный Хозяин всякого дома. В «красном углу», подле окованной слюдой оконницы, в полумраке мерцала россыпь лампад. Их дрожащий свет выхватывал из тени потемневшие от времени лики, облачённые в тяжёлые ризы из чеканного золота с жемчужной обнизью.

Князь собрал щепотью два перста, поднял руку с той медлительностью, с какой вершится литургия, и наложил на себя широкое, истовое крестное знамение. Затем, со скрипом дорогой кожи сапог и глухим шелестом аксамита, отвесил иконам поясной поклон — долгий, полный показного достоинства, за которым я без труда читал отчаянную попытку собраться с мыслями. Только исполнив этот долг перед Богом, он позволил себе повернуться. Медленно, словно нехотя разворачивая своё грузное тело, он наконец обратил потяжелевший взгляд к подножию трона, где над ковром болтались мои ноги.

Я видел, как в его умных и прежде всегда спокойных глазах на долю секунды промелькнул острый, болезненный диссонанс. Протокол и инстинкт столкнулись в его сознании. Перед ним, утопая в резном исполинском кресле, сидел всего лишь мальчишка — бледный, худой ребёнок, чья мать едва успела остыть в стылой апрельской земле. Именно этот ребёнок должен был стать послушной марионеткой в его руках на ближайшее десятилетие, ширмой, за которой боярская дума правила бы Русью. Мечты, обратившиеся в прах в тот самый день у гроба государыни. Тогда, на глазах у всей потрясённой Москвы, этот самый мальчик, этот почти бесплотный идол с немигающим взглядом восковой куклы, одним своим повелением сорвал с себя опекунскую власть и вверг столицу в исступлённую молитву, заставив тысячи людей до крови разбивать себе лбы.

Старый князь опустил взгляд, словно не в силах более выносить моего молчаливого разглядывания. Его взор, доселе сверливший пространство у подножия трона, потух и упёрся в узоры ковра. После краткого, едва заметного содрогания, прошедшего по всему его могучему телу, он сделал один-единственный шаг вперёд. Этот шаг показался мне бесконечным, словно он пересекал не два аршина каменного пола, а целую пропасть, отделявшую его старый мир от моего нового. Затем он тяжело, с сухим, отвратительным треском, какой издают старые, иссохшие деревья под ударом топора, рухнул на колени. Каменные плиты гулко отозвались на