Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

— Твой государь безумен, — прошипел Сахиб Герай, и каждое слово давалось ему с трудом. — Иблис вовсе лишил его разума, раз он смеет лаять на льва. Передай своему щенку: я не буду брать с вас дары серебром, я приду, чтобы взять дань кровью и пеплом. Когда наступит время, я приду за тем, что принадлежит мне по праву. И тогда он пожалеет, что не удавился в материнской утробе.

Он велел вышвырнуть посла вон, без чести и без провожатых.

Последующие дни хан провёл в мрачной, снедающей его злобе. Гнев требовал выхода, требовал немедленного возмездия. Мурзы взывали к нему, требуя развернуть орду и обрушиться на Русь прямо сейчас, смыть оскорбление в крови.

Но он не мог.

Каждый раз, когда ярость затмевала разум, перед его мысленным взором вставал суровый лик султана Сулеймана. Ослушаться приказа Порты означало мятеж. А мятежников в Османской империи душили шёлковым шнурком, невзирая на знатность крови. Крымский юрт зависел от Стамбула в поставках оружия, пороха, в поддержке янычар. Без османской опоры Сахиб Герай мог быстро потерять власть в междоусобицах.

И он был вынужден проглотить это унижение. Задушить свой гнев, сковать его железной цепью необходимости и вести своих воинов туда, куда повелел падишах.

И вот теперь он ехал по пыльной степи, под палящим солнцем, оставляя за спиной ненавистную, но пока недосягаемую Москву.

Орда двигалась размеренно, грозно. Десятки тысяч всадников, смуглые, обветренные лица, раскосые глаза, привыкшие смотреть вдаль, в поисках добычи. За ними тянулись скрипучие телеги с припасами, шли пешие отряды. Ветер нёс над степью звуки зурны и глухие удары барабанов.

Сахиб Герай повернул голову и ещё раз бросил долгий, тяжёлый взгляд на север. В его глазах не было ни капли покорности судьбе. Там зрел холодный, расчётливый план мести.

Пусть мальчишка в Кремле тешится своими бумажными указами. Пусть думает, что его новые игрушечные полки способны остановить лавину. Пусть верит в своих придуманных бесов и святых.

Сахиб Герай знал: время работает на него. Молдавия не отнимет много сил. Они преподадут урок Петру Рарешу, разорят пару крепостей, утвердят власть султана и вернутся. Вернутся закалёнными в боях.

А Москва никуда не денется.

Мальчишка сам отрезал себе пути к отступлению. Отменив поминки, он развязал хану руки. Теперь это не просто набег за зипунами — это война за восстановление порядка вещей, за подчинение отколовшегося улуса.

«Ты возгордился, щенок, — думал хан, глядя на тающую в степном мареве северную даль. — Ты не познал вкус страха, которым я сполна накормил твоего отца. Ничего. Я научу тебя бояться. Я приду, когда ты не ждёшь. Я пройду по твоим землям так, что земля застонет. Твои воины станут пищей для воронов, а твои смерды — рабами на невольничьих рынках. Я сожгу твои города, как сжёг посады Москвы в двадцать первом году. И ты приползёшь ко мне на коленях, моля о пощаде, но я не проявлю милосердия».

Он отвернулся, резко дёрнув поводья. Жеребец послушно перешёл на рысь.

— Вперёд! — гортанно крикнул Сахиб Герай, и его голос разнёсся над колоннами всадников.

Орда уходила на запад, унося с собой невысказанную ярость и сжатую, как пружина, жажду будущей мести. Север мог подождать. Степь умела ждать веками. А месть, как говорили мудрецы в Стамбуле, это блюдо, которое лучше всего подавать холодным.