Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

Глава 22

Пыль, густая, едкая, цвета выжженной солнцем глины, стояла над Диким полем непроницаемой пеленой. Она забивалась в ноздри, скрипела на зубах, оседала серым налётом на влажных от пота конских крупах и на воронёных звеньях кольчуг. Великая орда пришла в движение. Степь стонала под тяжестью десятков тысяч копыт, скрипом неисчислимых арб и глухим, гортанным гомоном воинов, растянувшихся от горизонта до горизонта.

Сахиб Герай, повелитель Крымского юрта, потомок великого Чингисхана, ехал во главе этого нескончаемого потока на рослом, тонконогом персидском жеребце светлой масти. На хане был надет лёгкий, но неимоверно прочный бехтерец стамбульской работы, где стальные пластины, покрытые тончайшей золотой насечкой с сурами из Священного Корана, переплетались с мелкой кольчужной вязью. Поверх доспеха струился халат из тёмно-красного бурского шёлка.

Его смуглое, породистое лицо с правильным, хищным изгибом носа и густой, тронутой едва заметной сединой бородой оставалось бесстрастным, словно высеченным из тёмного мрамора. Но в глубине чёрных, проницательных глаз полыхал скрытый, сжигающий изнутри огонь неутолённой жажды.

Сахиб Герай смотрел на север.

Туда, где за бескрайними ковыльными просторами, за речными бродами и тёмными лесами лежали сытые, богатые земли Московского улуса. Каждый мускул его тела, каждый инстинкт степного владыки тянул его именно туда. Туда же невольно косили глаза его мурзы и простые нукеры. Веками этот путь был для них дорогой за славой, серебром и невольниками. Там, на севере, лежала их законная добыча.

Но вопреки зову крови, вопреки здравому смыслу, который вопил о том, что Русь сейчас уязвима как никогда, огромное войско неумолимо двигалось на запад. К берегам Днестра. В непокорную страну Кара-Богдан, которую неверные гяуры называли Молдавией.

У Сахиб Герая не было выбора.

Грозный фирман, скреплённый изящной, витиеватой тугрой повелителя правоверных, султана Сулеймана, не терпел возражений. Властитель Блистательной Порты, тень Аллаха на земле, повелел своему крымскому брату, считай — вассалу, явиться со всей ордой, дабы покарать строптивого молдавского господаря Петра Рареша. И ослушаться этого приказа значило потерять всё: трон, жизнь, будущее своего рода. Сулейман не прощал своеволия, даже личным друзьям.

Сахиб Герай знал это лучше кого бы то ни было, ибо годы его юности прошли не в пыльных кочевьях, а в сказочном великолепии Стамбула.

Стук копыт по сухой земле навевал воспоминания, унося мысли хана далеко от душной степи. Он закрыл глаза на краткий миг, и перед внутренним взором предстали мраморные террасы дворца Топкапы, утопающие в ароматах цветущих роз и жасмина. Он вспомнил прохладный бриз с Босфора, крики чаек над синими водами Золотого Рога и неспешные, полные глубокой мудрости беседы в тени кипарисов.

Там, в столице мира, он обрёл то, чего были лишены многие степные владыки — утончённость ума. Он не был дикарем, жаждущим лишь крови и грабежа. Сахиб Герай читал персидские стихи Хафиза и Саади, разбирался в тонкостях шариата, знал толк в архитектуре и музыке. Именно там, в юности, он сблизился с Сулейманом, тогда ещё наследником престола. Они вместе охотились в лесах Румелии, вместе постигали науку управления империей. Сулейман называл его братом, ценил его острый ум и гордую осанку.

Вернувшись в Крым, а затем и взойдя на престол, Сахиб Герай принёс с собой частицу османского величия. Он не желал жить в походных шатрах. Он выстроил великолепный Бахчисарай, воздвиг дворец, поражающий взоры послов, окружил себя пышным двором. Он первым из крымских ханов завёл у себя отряды тюфенкчиев — вооружённых огнебоем стрелков, подобие турецких янычар, приказав закупить в Стамбуле аркебузы, пушки и учителей. Он перекраивал Крымский юрт, превращая его из дикого кочевья в сильное, упорядоченное государство.

Но под расшитым золотом шёлком османской культуры продолжало биться свирепое, не знающее пощады сердце Чингисида. Он помнил вкус великой крови.

Мысли хана невольно перенеслись в далёкий тысяча пятьсот двадцать первый год. О, то было славное время! Время его величайшего триумфа. Тогда он сидел на престоле Казани, а в Крыму правил его родной брат, Мехмед Герай. Они сговорились, объединили силы двух ханств в единый, сокрушительный кулак.

Сахиб помнил, как вывел казанские рати с востока, предавая мечу и огню нижегородские и владимирские земли, в то время как Мехмед ударил с юга, смяв русские заставы на Оке. Они сошлись под Коломной и двинулись на Москву. Великий князь московский, Василий Третий, отец нынешнего щенка, в страхе бежал из своей столицы, бросив её на произвол судьбы.

Хан помнил, как стоял на Воробьёвых горах, с наслаждением взирая на густые столбы чёрного дыма, поднимающиеся над посадами Москвы. Город дрожал перед ним. Русские воеводы, спасая свою жизнь и свои каменные палаты, приползли на коленях, принеся унизительную грамоту, в которой Москва признавала себя данницей Крыма, обязуясь платить ту же дань, что некогда платила Золотой Орде. То была вершина славы. Сахиб Герай тогда сполна упоил свою саблю и увёл на рынки Востока столько невольников, что цены на рабов в Бухаре упали втрое.

Думы хана омрачило воспоминание об Иване Васильевиче Добрынско-Образцов-Симскому по прозвищу Хабар. Именно он смог вернуть позорную грамоту своего государя, но мало этого, воевода Переяславль-Рязанского умудрился отбить яростный штурм, разгневанного фактом потери такого документа хана. Умело использую огненный бой, чтобы стереть позор своего повелителя, он по праву получил чин боярина.

Отогнав от себя плохие мысли он вернулся к воспоминаниям о своей жизни. Позже судьба бросала его из стороны в сторону. Смерть брата Мехмеда ввергла Крым в пучину кровавой усобицы. Сахиб потерял казанский трон, бежал в Стамбул, вновь искал покровительства Сулеймана. И великий падишах не забыл друга юности. Османские галеры, гружённые янычарами, принесли Сахиб Герая обратно в Крым, где он огнём и пушками подавил мятежных беков, намертво утвердив свою власть. Он стал единым повелителем Крыма, грозой соседей и верным мечом Порты.

И вот теперь, когда этот меч должен был опуститься на шею давнего врага, султан повелел обратить его против молдавских крестьян и пастухов.

Хан скрипнул зубами, и его рука непроизвольно сжала рукоять кривого дамасского клыча, осыпанную рубинами. Конь под ним тревожно всхрапнул, почувствовав внезапный гнев всадника.

А ведь как славно, как обнадёживающе всё начиналось этой весной!

Известия из Москвы, доставленные верными людьми и подкупленными купцами, были слаще свежего шербета. Елена Глинская, эта литовская волчица, что пыталась строить крепости на пограничье и грозила Казани, испустила дух. Её отравили. Хан тогда велел зарезать полсотни жирных баранов и устроил на площади Бахчисарая великий пир.

Смерть правительницы оставляла на московском престоле семилетнего