Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

нещадного лязга и визга, неотрывно следил за работой механического чуда. В его сознании, привыкшем к размеренному труду плотников и пильщиков, где всё зависело от силы рук да остроты глаза, это зрелище рождало смесь неподдельного восторга и почти суеверного трепета.

Это была не просто работа — это была покоренная, запряженная в хомут сила природы. Боярин мысленно, на лету, прикидывал, сколько кораблей можно построить, имея в достатке такого ровного, качественного леса. Сколько крепостей укрепить, сколько теремов возвести для растущей Москвы. Он видел не просто доски, а будущее могущество державы, выраженное в дереве и стали. Сглотнув вставший в горле от древесной пыли ком, он коротко кивнул сияющему Нефедьеву — слова здесь были бессильны и не нужны.

Проведя в гулком, вибрирующем чреве сарая с час, не меньше, они наконец выбрались на волю. Нахлынувшая тишина поначалу показалась оглушительнее прежнего грохота. Оба отряхивали с дорогих кафтанов и волос налипшие мелкие опилки, пахнущие горячей смолой и свежей раной дерева. В ушах всё ещё стоял фантомный визг невидимых пил, а тело, казалось, продолжало ощущать дрожь дощатого пола. Нефедьев, довольный произведенным впечатлением, широким, уверенным жестом указал в сторону рощи, откуда тянулись к небу струйки сизого дыма.

Их путь лежал мимо растущих, словно на дрожжах, штабелей идеально ровных досок, что уже просыхали на ветру, источая терпкий сосновый дух. Постепенно свежий аромат леса начал сменяться другим — едким, густым и въедливым. Впереди, за небольшим перелеском, курились в небо несколько столбов дыма. Они направлялись к смолокурням, сердцу всего этого лесного хозяйства, где из сосновых пней и осмола гнали драгоценную смолу и дёготь — кровь будущей судовой рати.

Оставив Печатники позади, в которых он провёл три дня, боярин направился обратно в Москву. На Воробьёвых горах его ждало собственное хозяйство, требующее немедленных решений. Машина государя не знала отдыха, и он, один из её двигателей, не имел права на долгую остановку. Он отчётливо это понимал, хотя не всегда мог сформулировать это, даже в своих мыслях. Однако, Фёдор Степанович Колычёв, кристально чисто понимал, что воля государя будет исполнена, им самим, либо кем-то другим, но непременно исполнена.

Глава 21

Тяжёлый, напоённый запахами цветущей липы и конского пота июньский зной плотным покрывалом лежал над Казанью. В прохладных, застланных исфаханскими и бухарскими коврами покоях Ханского дворца царил полумрак. Свет пробивался лишь сквозь узкие, забранные частой деревянной решёткой стрельчатые окна, выхватывая из тени изразцы с затейливой арабской вязью и развешанное по стенам оружие: кривые клычи в серебряных ножнах, круглые щиты-калханы из носорожьей кожи, тугие степные луки в тиснёных саадаках.

Здесь, скрестив ноги на груде шёлковых подушек, сидел правитель Казанского юрта, законный потомок Чингисхана, внук великого Менгли-Гирея — Сафа-Гирей.

В свои двадцать восемь лет хан выглядел человеком, чью душу до самого дна выжгли гордыня, власть и жажда крови. Тёмные, глубоко посаженные глаза под вразлёт изогнутыми бровями смотрели на мир с тем суровым, недоверчивым прищуром, какой бывает у степного волка, единожды уже угодившего в капкан и отгрызшего себе лапу ради свободы. Его точёное, смуглое лицо обрамляла густая, ухоженная чёрная борода, а на голове возвышалась белоснежная чалма, перехваченная нитью крупного жемчуга.

Сафа-Гирей медленно перебирал пальцами гладкие зёрна янтарных чёток. Каждый щелчок бусины отдавался в тишине покоев сухим стуком, словно отсчитывая вехи его неспокойной, пропитанной предательством и яростью жизни.

Память хана редко дремала. Она вновь и вновь возвращала его в далёкий тысяча пятьсот двадцать четвёртый год от рождества Исы, когда он, четырнадцатилетний юнец, впервые въехал в ворота этого древнего града. Тогда его могущественный дядя, Сахиб-Гирей, поспешно отбывая в Крым за ханским венцом, оставил племянника на раскалённом казанском престоле. Юному Сафе досталось тяжёлое наследие: город, зажатый меж двух огней, раздираемый надвое — мощью наступающих московских ратей великого князя Василия и внутренними распрями казанской знати.

Он помнил свои первые годы у власти. Кровь Гиреев кипела в его жилах, требуя безраздельного повиновения, но местные карачи-беки — надменные владыки из родов Аргын, Кипчак, Ширин и Барын — смотрели на него лишь как на удобную ширму. Они полагали, что крымский мальчишка станет покорно плясать под их дудку, дозволяя им самим вершить суд и делить казну. В ответ Сафа-Гирей начал окружать себя верными людьми — крымскими нукерами и ногайскими наёмниками, отдавая им лучшие земли и доходные должности. Он жаждал править сам. Он водил полки на Русь, огнём и мечом доказывая своё право носить ханский венец, отвечая набегом на набег.

Но местная знать умела таить злобу. Летом тысяча пятьсот тридцать первого года их предательство ударило в спину отравленным кинжалом. Казанские мурзы, страшась новой большой войны с Москвой и недовольные засильем крымцев, вступили в тайный сговор с Василием Ивановичем. Заговорщики во главе с ханбике Гаухаршад и беком Булатом Ширином подняли мятеж.

Тогда Сафа-Гирею пришлось бежать. Эта рана всё ещё кровоточила в его гордом сердце. Под покровом ночи, бросив казну и жён, с горсткой преданных нукеров он уходил тайными тропами на юг, спасая свою жизнь. За его спиной в Казань въезжал московский ставленник — касимовский царевич Джан-Али, которого местная знать и русские летописи насмешливо перекрестили в Яналея, подчёркивая его подчинённость. Безвольный, тучный, угодливый раб московского князя сел на трон Гиреев.

Четыре долгих года изгнания, незаживающей раной отпечатались в сердце бывшего правителя. Сафа-Гирей скитался по пыльным ногайским степям, пил горький кумыс чуждого гостеприимства в улусах Мамай бия. Он спал на голой земле, кутаясь в войлочный плащ, и каждую ночь смотрел на холодные звёзды, принося клятвы мести. Он не просил милостыни — он плёл сеть. Он убеждал ногайских беков, сулил им золото Москвы и рабов, разжигал их алчность. Он сблизился с могущественным ногайским бием Юсуфом, дочь которого Сую выдали за Джан-Али, но у молодожёнов, что-то не срослось. При этом, выдавать дочь обратно к отцу, в Казани, отказались, чем нанесли ему смертельную обиду.

И тут его час настал. В тысяча пятьсот тридцать пятом году, когда великого князя Василия уже не было в живых, а в Москве правила молодая вдова Елена, Казань устала от безвольного Яналея. Город, чья казна пустела без доходов от грабежей, вновь позвал своего истинного повелителя. Сафа-Гирей вернулся не просителем. Он вернулся во главе закованной в железо ногайской и крымской конницы. Яналей был изрублен заговорщиками, спонсированными Юсуфом, а Сафа-Гирей, въехав на коне в залитый кровью дворцовый двор, сполна напоил свой клинок кровью тех, кто некогда его предал.

С