Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

Мятеж провалился. Князь Андрей, поверив лживым клятвам Овчины-Телепнева о безопасности, сложил оружие, и тотчас был закован в железа и брошен в каменный мешок, где вскоре принял мученическую смерть. А на сторонников Старицкого обрушилась вся тяжесть регентского гнева.

Фёдор закрыл глаза, налегая на верёвку. Перед его мысленным взором вновь всплыла площадь, залитая кровью. Палачи Елены Глинской работали не покладая рук. Вздёргивали на дыбу, рубили головы, сажали на кол. Многие родичи Фёдора были схвачены, биты кнутом на торгу, брошены в подземелья или казнены. За самим Фёдором тоже пришли.

Спасло его лишь чудо да верность старого слуги, вовремя предупредившего о приближающейся страже. В ту страшную, ненастную осеннюю ночь тридцать седьмого года молодой и знатный боярин Фёдор Колычёв навсегда покинул свои роскошные палаты. Он сбросил соболью шубу, облачился в рваный армяк смерда, вымазал лицо сажей и, притворившись нищим странником, выскользнул за городские заставы.

Его путь лежал на север. Туда, куда не дотягивалась длинная и кровавая рука московских временщиков. Он шёл пешком, прячась от людских глаз, питаясь кореньями и подаянием. Месил грязь вологодских трактов, замерзал в карельских лесах, переправлялся через бурные реки на утлых лодчонках. Душа его, истерзанная предательством и жестокостью мира, жаждала лишь одного — тишины и покаяния. Он разуверился в мирской власти, проклял боярские интриги и решил посвятить остаток дней служению Господу.

Так он и оказался здесь, на Соловках. Суровая, беспощадная природа Севера приняла его. Здесь не было места лукавству. Здесь человек стоял лицом к лицу с бушующим морем, ледяным ветром и собственной совестью. За долгие зимние месяцы, проведённые в тяжёлом труде, руки Фёдора покрылись каменными мозолями, а сердце, как ему казалось, обросло надёжной броней отрешённости.

Он стал замечать, что его блестящий, живой ум, воспитанный на государственных делах, не желает угасать даже здесь, среди соли и рыбьей чешуи. Наблюдая, как поморы топорами тешут доски для своих лодей, как они с трудом гнут сырое дерево, часто ломая ценный материал, Фёдор не выдержал. Он робко предложил старосте плотников соорудить длинный деревянный короб, подвести к нему пар от кипящих чанов с варом и распаривать доски перед сгибанием.

Староста сперва отмахнулся от «пришлого», но, попробовав, обомлел: дерево после пара гнулось, словно ивовый прут. Затем Фёдор подсказал, как правильнее рассчитать угол матицы* у карбаса, чтобы тот лучше резал крутую поморскую волну. Его советы были точны и выверены. Братия начала посматривать на молчаливого трудника с глубоким уважением.

(Киль — Матица. В допетровской Руси, как в избе главная несущая балка потолка называлась матицей (матерью), так и на судне главное нижнее продольное бревно звалось так же. Если основа делалась из выдолбленного цельного ствола (как на малых судах), её звали колода или труба.)

Но для самого Фёдора это были лишь пустяки, крохи его былых знаний. Он искренне верил, что его прошлая жизнь окончена. Умерла там, на плахе в Москве. Впереди его ждал лишь монашеский постриг и тихая кончина под гул Студёного моря.

— Поддай, братия! Взяли! — зычный крик десятника вырвал Колычёва из плена воспоминаний.

Огромное бревно, хрустя по гальке, выкатилось на сухой берег. Артельщики, тяжело дыша и отирая пот, побросали верёвки. Фёдор разогнул спину, массируя ноющую поясницу, и посмотрел на залив.

В узкое горло монастырской бухты входила лодья. Это не было обычное рыбацкое судно. Крупная, пузатая торговая коча, пришедшая с материка, с Двины или из Кеми. Навигация открылась, и монастырь ждал обозов с зерном, солью и железом.

Коча с глухим стуком ткнулась бортом в деревянный причал. Монахи и послушники засуетились, готовясь к разгрузке. Фёдор, вместе с другими трудниками, направился к сходням.

Среди пестрой толпы выгружавшихся на берег богомольцев и купцов его взгляд выхватил одного человека. На первый взгляд — обычный купеческий приказчик в добротном суконном кафтане, в мягких сапогах. Но Фёдора, выросшего в хитросплетениях великокняжеского двора, обмануть было трудно. Человек спускался по сходням мягко, пружинисто, постоянно контролируя пространство вокруг. Его цепкий, холодный взгляд сканировал толпу встречающих, не задерживаясь на лицах, а оценивая их. Под сукном кафтана угадывалась выправка профессионального воина, а правая рука непринуждённо, но готовая в любую секунду к действию, покоилась у пояса.

«Государев человек. Сыск», — обожгла мысль. Сердце Фёдора пропустило удар и забилось быстрее. Неужели нашли? Неужели Глинская не забыла, не простила, и её ищейки добрались даже до этого ледяного края света?

Инстинкт выживания, спавший долгие месяцы, мгновенно проснулся. Колычёв надвинул старую шапку пониже на глаза, ссутулился ещё сильнее и отвернулся, подхватывая на плечо тяжёлый мешок с зерном. Он растворился в суете разгрузки, стараясь держаться в тени, за спинами других людей.

Но от судьбы, как и от хорошего соглядатая, уйти не просто.

Спустя два часа, когда основная суета на пристани улеглась, Фёдор отправился к дальнему сараю, где хранились инструменты. Он шёл по узкой тропинке между высокими штабелями сосновых досок. Запах свежей смолы бил в ноздри.

Шаги за спиной он услышал слишком поздно. Они были лёгкими, почти кошачьими. Фёдор резко развернулся, инстинктивно принимая боевую стойку, готовясь дорого продать свою жизнь.

Перед ним стоял тот самый человек в купеческом кафтане. На его лице не было ни злобы, ни торжества охотника, загнавшего дичь. Лишь деловитая, холодная сосредоточенность.

— Здрав буди, боярин Фёдор Степанович, — негромко, но чётко произнёс незнакомец.

Колычёв замер. Руки его сами собой сжались в кулаки. Отрицать что-либо было бессмысленно — этот человек знал, за кем пришёл.

— Кто таков будешь? — голос Фёдора прозвучал хрипло, словно ржавая дверная петля. — Суд ли регентшин вершити пришёл? Так ведай, без бою не дамся. Нет на мне крови, токмо чести своей не предал.

Незнакомец не сделал ни единого угрожающего жеста. Он лишь слегка усмехнулся, и в этой усмешке скользнула тень какого-то непонятного превосходства.

— Имя мне Фома. А суда регентшина боле не страшись, боярин. Преставилась великая княгиня Елена Васильевна два месяца тому. Ныне ей Бог судья.

Фёдор потрясённо отступил на шаг, прислонившись спиной к штабелю досок. Елена мертва? Значит, власть в Москве переменилась.

— Бояре верх взяли? Шуйские? Бельские? — лихорадочно начал соображать Колычёв. Если у власти Шуйские, то у него есть шанс. Они тоже ненавидели Глинскую и Овчину.

— Бояре… — Фома покачал головой с таким выражением, словно говорил о неразумных детях. — Бояре-то, Фёдор Степанович, ныне тише