Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

мягкостью хорошего сукна, но в душе его всё ещё боролись смиренный трудник Феодор и возрождённый волею малолетнего государя боярин. Он много размышлял о прочитанном указе, о тех немыслимых полномочиях, что обрушились на него, словно весенний паводок. Строить флот? На Москве? Эта мысль казалась дикой, невозможной, но оттого лишь сильнее разжигала кровь.

Фома же был нем как рыба. Этот невзрачный человек с лицом, которое забывалось сразу после того, как отвернёшься, оказался идеальным попутчиком. Он не лез с разговорами, не донимал расспросами, лишь изредка, на привалах, бросал на Колычёва цепкий, пронизывающий взгляд, словно оценивая, не сломается ли тот в дороге, не передумает ли.

Когда они миновали Вологду и углубились в густые леса, Фома на одной из развилок неожиданно натянул поводья.

— Дале тебе, боярин, одному скакать, — произнёс он ровным, лишённым всякого выражения голосом. — Мой путь в Новгород лежит. Там у государя свои заботы, а мне — пригляд за ними блюсти.

Колычёв придержал коня, удивлённо вскинув брови.

— Как же так? Не страшишься ли, что я сбегу? Что убоюсь государева гнева и вновь в лесах сокроюсь?

Фома издал короткий, сухой смешок, больше похожий на кашель.

— Не сбежишь, Фёдор Степанович. Ты ныне не от смерти бежишь, а к делу великому идёшь. Таковые, как ты, от дела, что им по сердцу, не бегают. Подорожная твоя — паче цепей. В Москве тебя встретят, не сумлевайся. Поезжай с Богом.

С этими словами соглядатай бросил боярину кошель, пришпорил коня и растворился в зелёном полумраке лесной дороги, оставив Колычёва в одиночестве.

Остаток пути Фёдор проделал один. Чем ближе он подъезжал к столице, тем отчётливее ощущал, что Русь изменилась. На постоялых дворах, в харчевнях, на переправах — везде разговоры велись лишь о новом государе. Мужики, сбившись в кучи, вполголоса, с благоговением и затаённым страхом обсуждали его указы. Рассказывали о чудесах, об исцелениях, о том, как знатные бояре ползали на коленях перед отроком, умоляя о пощаде.

Колычёв слушал и хмурился. Всё это походило на сказку, на бред спятивших от бедности смердов. Но печать на его грамоте была настоящей. И то предвкушение, что разгоралось в его груди, тоже было настоящим.

Когда до Москвы оставалось полдня пути, воздух начал меняться. Он стал тяжелее, гуще, наполнился запахом дыма, раскалённого железа и человеческого пота. А когда Фёдор, миновав последнюю рощу, выехал на холм, перед ним предстала картина, заставившая его натянуть поводья и застыть в изумлении.

Москва, которую он покинул в страхе и отчаянии год назад, казалась ему огромным, но тихим городом, живущим неспешной, размеренной жизнью. Ныне же она походила на растревоженный, кипящий улей гигантских размеров.

Город строился, копался, дымил и гудел. По дорогам, вздымая тучи пыли, тянулись бесконечные обозы с лесом, камнем, углём. Со стороны реки доносился неумолчный, ритмичный стук сотен топоров и визг пил. Над посадами висели тяжёлые шапки сизого дыма от множества новых кузниц и печей. Люди сновали туда-сюда, словно муравьи, и в их движениях не было былой лености — все спешили, все были заняты.

Колычёв сглотнул вязкую слюну. Это была не та Русь, которую он знал. Это была Русь, разбуженная от векового сна властным окриком.

Его встретили у заставы. Городовые казаки, проверив грамоту с государевой печатью, немедленно преобразились. Их лица, доселе хмурые, вытянулись в почтительном удивлении, и они с низкими поклонами проводили его до самого Кремля.

В Кремле его не бросили в темницу, не стали допрашивать. Его отвели в удивительно светлые, чисто прибранные палаты, где слуги бесшумно подали ему воды для омовения, чистую одежду и сытную трапезу. А затем велели ждать.

Ожидание длилось два дня. Два дня Фёдор Степанович ходил из угла в угол, прислушиваясь к шуму, доносящемуся со двора. Он видел в окно, как мимо пробегали озабоченные дьяки с кипами бумаг, как важно вышагивали бояре — но без былой спеси, а скорее с выражением крайней озабоченности на лицах. Кремль жил в ритме бешеной скачки, и Фёдор чувствовал, что вот-вот и его вплетут в этот сумасшедший хоровод.

На исходе второго дня, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая купола соборов в багровые тона, за ним пришли. Двое безмолвных жильцов, закованных в броню, жестом велели ему следовать за ними.

Его провели по запутанным переходам дворца, мимо дверей, у которых стояли хмурые стражники, и ввели в Среднюю палату.

Фёдор Колычёв, потомок знатного рода, воин и книжник, готовился встретить надменного юнца, опьянённого властью. Но то, что он увидел, заставило его на миг позабыть о дворцовом этикете.

За огромным, заваленным свитками и чертежами дубовым столом сидел мальчик. Хрупкий, бледный, с пронзительными, недетскими глазами, в которых горел холодный, расчётливый огонь. Он был одет в простой тёмный кафтан, без малейшего намёка на государеву роскошь. Рядом с ним, не смея присесть, стоял дьяк, торопливо записывающий слова, что отрывисто слетали с губ отрока.

Фёдор шагнул вперёд и, как полагалось, перекрестившись на красный угол, опустился на колени, склонив голову.

— Государю великому князю Ивану Васильевичу всея Руси… — начал он, но его прервали.

— Восстань, Фёдор Степанович. Поклоны сии оставь, не до них теперь, — голос мальчика был негромким, но в нём звенела сталь, не допускающая прекословия. — Времени у нас в обрез, а дел невпроворот. Подойди же ближе.

Колычёв поднялся, стараясь скрыть волнение, и приблизился к столу. Дьяк, повинуясь жесту государя, поспешно удалился, плотно притворив за собой дверь. Они остались одни.

— Дошла ли до тебя грамота моя, Фёдоре? Уразумел ли волю мою? — государь вперил в него взгляд, от которого Колычёву стало не по себе. Казалось, эти глаза видят не только его самого, но и все его тайные помыслы, всё то, что он прятал даже от самого себя на Соловках.

— Грамоту получил, государь. И волю твою, мнится, уразумел, — Колычёв старался держать голос ровно, но волнение прорывалось наружу. — Токмо в толк не возьму… откуду тебе, государь, ведомо о моей охоте к делу корабельному? О том ведь и в семье моей не всяк ведал.

Мальчик чуть усмехнулся. В этой усмешке не было детской радости, скорее — снисхождение мудреца к непонятливому ученику.

— Слухом земля полнится, Фёдор Степанович. А очи мои зрят далеко за кремлёвские стены, — уклончиво ответил он. — Ведаю я, что не по нраву тебе козни боярские, что душа твоя к строению тянется, к труду плотницкому да розмыслу. Ведаю и то, как ты