Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

Он отодвинул в сторону свитки с доносами и придвинул к себе большой лист из склеенных плотных бумаг, исчерченный чёткими линиями.

— Зри семо, — приказал государь.

Колычёв склонился над столом. То, что он увидел, заставило его забыть и о страхе, и о субординации. Это были чертежи. Но чертежи не тех пузатых, неповоротливых лодей, что ходили по Москве-реке, и не новгородских насадов. Это были стремительные, хищные обводы судов с широкими днищами, с чётко прорисованными рыбинами*, матицей, коргой* и опругами*.

(*Стрингеры (продольные внутренние брусья) — Рыбины. Очень говорящее название, ассоциирующееся с рыбьим скелетом;

*Форштевень и Ахтерштевень (носовая и кормовая балки, продолжающие киль) — Корга или Книга. Носовую часть также называли просто нос, а кормовую — корма или задок;

*Шпангоуты (поперечные рёбра жёсткости) — Опруги (или упруги). Нижнюю, Г-образную часть шпангоута, которая крепилась к матице (килю), делали из нижней части ствола ели или сосны, переходящей в толстый корень, чтобы получить естественный, природный угол в 90 градусов. Такая деталь называлась кокора или копань. «Кокористое дерево» означало дерево с крепким корневищем.)

— Се есть наше будущее, Фёдор, — голос мальчика звучал глухо, напряжённо. — Суда, способные не токмо зерно по рекам тягать, но и пушечный наряд нести. Быстрые, крепкие, юркие, кои не убоятся ни татарских стрел, ни шведских ядер.

Колычёв жадно вглядывался в линии, его ум плотника и воина мгновенно оценил изящество и мощь заложенных в чертежи идей.

— Государь… сие зело премудро, — пробормотал он, проводя пальцем по бумаге. — Дабы такое срубить, лес нужен особливый. Дуб, сосна щегловая*, судовая. И мастера нужны, кои не избы рубить обучены, а опруги гнуть.

(*Щегла (или щегла, ударение на последний слог) — Мачта. Дерево, идущее на мачту, называлось щегловым лесом.)

— О лесе не кручинься, — перебил его государь. — У деревни Печатники, что супротив Коломенского, дело уже закипело. Там Василий Нефедьев хозяйствует. Я ему наказ строгий дал: не токмо уголь древесный жечь для кузень, но и лесное хозяйство править. Сосну лучшую, дуб крепчайший там валят да сортируют. Но главное его дело ныне — лесопилку ладить. Не мужикам пилами надрываться, а силу воды и ветра в дело пустить. Лесопильную строят, дабы доски ровные, в размер заданный, выходили быстро и без изъяна.

Государь постучал пальцем по столу, подчёркивая каждое слово.

— Твоя же забота иная. Сам Лодейный двор*. Место я уже указал — у Воробьёвых гор. Там река глубока, и берег удобен для поставки десятков крытых плотбищ* и каменных водоливных ям*. Люди и припасы туда уже тянутся. Древесина, смола, пенька, железо.

(*Верфь — Лодейный двор;

*Эллинг (крытое помещение для постройки судна) — Крытое плотбище (место, где плотничают);

*Сухой док (место, откуда откачивают воду для ремонта) — Водоливная яма.)

Государь поднял на него глаза, и в них Колычёв увидел непреклонную волю, о которой гудела вся Москва.

— Твоя задача, Фёдор Степанович, — ознакомиться с тем, что Нефедьев в Печатниках творит. Сверить, дабы доски и брус шли в размер, по чертежам заданный. А после — принимать дела на Воробьёвых. К холодам, слышишь меня, к первым морозам, там должны стоять четыре крытых плотбища! Дабы мастера зимой не стыли, а работу вершили в тепле. И все заводы, что мною задуманы: смолокурни, канатные дворы, кузни судовые — всё должно стоять и работать!

Он свернул чертежи в тугую трубку и вложил их в руки ошеломлённого Колычёва.

— Здесь всё расписано. От матицы до щеглы. Бери. И помни: ты ныне глава Судового приказа. Под тобой — казна, люди и моя государева воля. Оправдаешь доверие — вознесу. Спасуешь — пеняй на себя. Ступай.

Фёдор Колычёв, сжимая в руках бесценные чертежи, поклонился — на этот раз не из страха, а из глубокого, искреннего уважения к этому непостижимому разуму, заключённому в детском теле. Он вышел из палаты, чувствуя, как внутри него просыпается давно забытый азарт созидателя.

Соловки, молитвы, страх перед прошлым — всё это осталось позади. Впереди была работа. Великая, адская, немыслимая работа, которая должна была перевернуть судьбу Руси. И он, Фёдор Колычёв, был избран стать её орудием.

Откладывать посещения лесного хозяйства он не стал, дорога до Печатников заняла около часа. Ехать приходилось вдоль извилистого русла Москвы-реки, мимо заливных лугов и редких перелесков. Воздух был свеж и напоён запахом речной сырости и цветущих трав.

Вскоре впереди показались первые постройки. Печатники, ещё недавно бывшие тихой, неприметной деревушкой, теперь преобразились. Повсюду высились штабеля свежеспиленных брёвен, над которыми курился лёгкий дымок — жгли уголь и поташ, догадался боярин. Слышался ритмичный, неумолчный стук топоров, визг пил и надсадные крики возчиков.

У околицы его встречал Василий Нефедьев — человек, которому государь доверил это важнейшее дело. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и цепким, хозяйским взглядом, он не походил на типичного приказчика. Скорее, на опытного лесничего, знающего каждое дерево в своих угодьях.

— Здрав буди, боярин! — Нефедьев отвесил положенный поклон, не падая в грязь, а с достоинством уверенного в себе человека.

Приветствия не заняли много времени, и два столь далёких друг от друга по социальному статусу, но связанные волей князя, мужа, направились к реке. Здесь, на небольшом притоке, впадающем в реку, кипела работа. Речка-приточка была перегорожена крепкой бревенчатой плотиной, создавая внушительный перепад воды. Вода с шумом и брызгами падала вниз, вращая огромное водяное колесо.

— Зри, Фёдор, Степанов сын, — Нефедьев с гордостью указал на сооружение. — Колесо водяное, нижнебойное. Мощь великую даёт. От него вал идёт прямиком в сарай пильный.

Они вошли в просторный, продуваемый всеми ветрами деревянный сарай. Внутри стоял оглушительный грохот. Огромная деревянная рама, в которой было закреплено несколько длинных, зубастых стальных пил, ходила ходуном вверх-вниз с пугающей боярина скоростью.

Толстое сосновое бревно, закреплённое на движущейся каретке, медленно, но неотвратимо надвигалось на пилы. Стальные зубья вгрызались в дерево, с визгом распуская его на ровные, одинаковые доски. Опилки летели во все стороны, оседая на лицах и одежде рабочих.

— Диво дивное! — прокричал Нефедьев, стараясь перекрыть грохот механизма. — Раньше два мужика с пилой двуручной над одним бревном полдня корячились, да и доски выходили кривые, косые. А ныне — за час бревно на доски распускаем! И доски те — одна к одной, ровнёхонькие!

Колычев, невольно прикрывая ухо от