Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

когда его сабля, пущенная с юношеским замахом, намертво завязла в дубовом болване. Рывок был такой силы, что плечевой сустав едва не выскочил из суставной сумки, а из глаз посыпались искры. Он удержался в седле лишь чудом, вырвав клинок, но знал: опозорился. Опозорился перед всеми, перед старыми вояками, перед князем Овчиной.

А потом к ним вышел он. Государь.

Гаврила видел его впервые так близко. Семилетний отрок в простом кафтане. Но от этой маленькой фигуры исходила такая подавляющая, нечеловеческая мощь, что юноша рухнул на колени, даже не осознав этого.

Когда государь заговорил о его ошибке, указав на неумение делать «оттяг», Гаврила готов был сквозь землю провалиться. Он ждал опалы, насмешки, удара кнутом. Но вместо этого прозвучали слова, которые перевернули весь его мир, которые выжгли в его душе последние остатки сомнений и страха.

«Для меня нет красоты большей, чем эти кривые кости да кровавые мозоли ваши!»

Эти слова ударили по сердцам собравшихся на поле воинов сильнее, чем каменные ядра по крепостной стене. Их, выброшенных за борт жизни, назвали щитом Руси. Их уродство, нажитое в бесконечных войнах, признали высшей добродетелью. В тот миг, стоя на коленях в пыли, Гаврила понял, что ради этого бледного отрока с глазами древнего старца он готов пойти в самое пекло. И не он один — всё Ходынское поле взревело так, что содрогнулись небеса. Они обрели не просто царя, они обрели бога войны, который дал им смысл.

Однако эйфория смотра сменилась новой, куда более странной напастью. Через два дня после того памятного стояния, в Татарскую слободу нагрянули дьяки из Кремля. Они не привезли ни нового оружия, ни серебра. Они привезли чернильницы, стопки бересты и нечто совершенно немыслимое.

Воинов начали дёргать в наскоро сколоченные деревянные клети по одному. Государев отбор, сказали им. В клети сидели бледные, потеющие под суконными кафтанами приказные, перед ними лежали свитки.

Когда подошла очередь Гаврилы, он решительно шагнул в полумрак. За столом сидел молодой подьячий. Он посмотрел на юношу исподлобья, сглотнул и, уткнувшись в бумагу, начал задавать вопросы. Вопросы эти были столь дики, что Гаврила поначалу решил, будто дьяк рехнулся от жары.

— Сказывай, Корсаков, — голос подьячего дрожал, словно он зачитывал бесовские заклинания. — Ежели брат твой родной, аль сродник ближний, во хмелю аль в трезвом уме крамолу на государя речёт. Мыслит измену чинить. А никто, опричь тебя, того не слыхал. Каковы твои деяния будут?

Гаврила нахмурился. Вопрос с подвохом. По законам чести, брат за брата горой. Но кровь Корсаковых уже пролилась в Стародубе из-за боярских измен.

— Глотку ему перережу, — глухо, без тени сомнения ответил юноша, глядя прямо в глаза писарю. — А коли духом не сдюжу сам — свяжу и приволоку к государеву двору. Нет у меня братьев опричь тех, что со мной в строю стоят, и нет отца, опричь государя. Изменнику — смерть, пущай он хоть из одного чрева со мной вышел.

Подьячий судорожно перекрестился под столом, но перо заскрипело по бумаге, фиксируя ответ. Он сам явно не понимал, зачем государь велел спрашивать подобные вещи, ломающие все устои христианской и родовой морали.

— Иное слушай, — подьячий утёр лоб рукавом. — Приказано тебе воеводой, по слову государеву, спалить деревню некую дотла. А в деревне той бабы плачут, малые детишки голосят, вины за собой не чают, токмо ведомо, что татей они от стражи хоронили. Что сотворишь? Сжалишься ли?

Гаврила даже не задумался. Перед глазами вспыхнули картины выжженных литвинами пограничных сёл. Жалость на войне — это нож, который рано или поздно всадят тебе в спину.

— Подопру двери изб колами да кину факел в стреху, — ровным, ледяным тоном произнёс он. — Приказ государев обсуждению не подлежит. Воля его — закон. А кто укрывает татя — сам тать. Баба ли, дитё ли — семя изменничье прорастёт полынью. Жечь. И дожидаться нового приказа.

Перо дьяка дёрнулось, оставив кляксу. Он бросил на Гаврилу взгляд, полный суеверного ужаса. Для приказного, привыкшего к витиеватым законам Судебника и долгим судебным разбирательствам, этот парень казался выходцем из преисподней, лишённым души механизмом.

Гавриле пришлось отвечать ещё на многие вопросы, смотря, как подъячий потеет всё сильней и сильней.

— И последнее, — просипел писарь, желая поскорее закончить с этим испытуемым. — В сече лютой аль в набеге за рубежом сыскал ты сундук запертый. Сбил замок, а тамо — злато червлёное, кубки драгие. И никто того не зрит. Твой командир далеко. Что с добром сотворишь?

В этом вопросе крылась обыденная суть войны. Грабёж — святое право победителя. Из покон веков воины брали ясырь и добро, это была их награда за кровь. Но Гаврила вспомнил слова государя на Ходынке: «Вас будут кормить из моей личной казны».

— Сундук запру, — отрезал юноша. — Взгромозжу на коня и отвезу своему сотнику, дабы он в государеву казну передал. За тем пригляд держать буду. Моя сабля государем дана, конь — государев. Стало быть, и всё, что сабля та добудет, — его. Аще же возжелаю награды, он сам даст, сколь сочтёт нужным. А за татьбу у своих же — рука отсыхает.

Дьяк быстро застрочил по бересте, после чего махнул рукой:

— Ступай.

Когда Гаврила вышел на улицу, он увидел, что многие его товарищи плюются и ругаются, обсуждая странные вопросы. Большинство отвечало так, как велел вековой обычай: брата покрыть, баб пожалеть и снасильничать, а золото, вестимо, в свой саадак сунуть — кто ж откажется? Они не понимали, что этот невидимый экзамен, придуманный умом из далёкого будущего, просеивал их сквозь мелкое сито, отсеивая просто воинов от фанатиков, лишённых тормозов традиционной морали.

Через пару дней грянул второй этап. Тех, кто ответил «правильно» — а таких из всей массы оказалось не более трёх сотен — вывели на особое поле. Здесь не было строевых упражнений. Здесь требовалась индивидуальная джигитовка, свирепая и беспощадная.

Грязь, взбитая копытами, летела в лица. Гаврила гнал своего коня в карьер. Сердце колотилось в такт перестуку копыт. Перед ним выросла мишень — толстый чурбак, имитирующий пешца. Юноша не стал рубить сплеча. Он вспомнил урок. Наклонился, слился с конём, и в момент, когда сабля коснулась дерева, резко, с хищным рывком потянул кисть на себя — сделал идеальный «оттяг». Уклад с коротким, влажным свистом вошёл в древесину глубоко, почти перерубив чурбак пополам, и легко, без отдачи, вышел наружу. Гаврила победно вскинул клинок.