Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

Выпрямившись, княгиня Ефросинья повернулась ко мне и отвесила низкий, глухой поклон. Без слов, без лишних причитаний. Она поняла правила игры. Поняла, что её уход — это плата за жизнь её сына.

— Иван Юрьевич! — крикнул я.

Дядька, всё это время тенью стоявший у двери, неслышно шагнул в палату.

— Устрой переезд княгини в ея новую усадьбу. Проследи, дабы в Белоозере выделяли ей всё потребное для жизни безбедной, слуг справных и стол щёдрый.

Когда за матерью закрылась дверь, маленький Владимир остался стоять посреди палаты один. Он тёр кулачками заплаканные глаза и тихо, жалобно подвывал, вздрагивая худенькими плечами.

Я спустился со своего кресла. Мои ноги коснулись мягкого ковра. Я подошёл к нему вплотную. Обычный испуганный ребёнок. Никакого злодея в нём не было и в помине. Злодеев из таких делают чужие амбиции.

Я положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, посмотрел на меня снизу вверх блестящими от слёз глазами.

— Полно реветь, брат, — сказал я тихо, но так, чтобы он услышал уверенность в моём голосе. — Слёзы князю не к лицу. Пойдём со мною. Там Юрий тебя уж заждался. Имеются у него презанятные листы с картинками и новые деревянные кони, коих мастера вырезали намедни.

Я взял его за маленькую, влажную ладошку и повёл вглубь своих покоев. Шаг за шагом, отводя его от той пропасти, в которую его толкала сама история.

Отныне ядро династии было в безопасности. Схема с «братом-заложником» запущена в работу. Любой отравитель теперь трижды подумает, прежде чем подсыпать яд в кубки, из которых эти двое будут пить по очереди. А я получил шанс вырастить из потенциального Иуды преданного генерала. Времени впереди было много, а глины для лепки — предостаточно.

Глава 17

Тяжёлый дубовый стол в моей опочивальне трещал под гнётом бумаг, встречая моё появления. Настоящий бумажный потоп, который я сам же и спровоцировал, грозил утопить всё живое в приказных избах. Челобитные, отписки, подорожные, росписи ратных людей, указы — бюрократический маховик, запущенный мною, скрежетал, но набирал обороты, пожирая драгоценный пергамент, заморскую бумагу и родную бересту с пугающей скоростью.

Скрип дверных петель вырвал меня из созерцания колонки цифр, отражавшей цены на зерно в Рязанском уезде. На пороге возник Фёдор Михайлович Мишурин. Великий дьяк выглядел так, словно его наспех вынули из свежей могилы: под глазами залегли иссиня-чёрные мешки, редкая бородка всклокочена, а пальцы, сжимающие пухлую кожаную папку, мелко дрожали.

— Государь-батюшка, — сипло начал он, отвешивая уставной поклон, не касаясь коленями пола, как я и приучил. — Свершилось. Доставлены с мельницы, что на Уче-реке. Листы первые.

Он шагнул к столу, с благоговением, смешанным с неприкрытым стыдом, распахнул папку.

Я подался вперёд. На тёмном дереве столешницы легли две стопки. Зрелище, прямо скажем, для изнеженного взора жителя двадцать первого века было плачевным. Никакой снежной белизны, никакой глянцевой гладкости.

В первой стопке лежали листы густо-жёлтого, грязноватого оттенка. На вид они казались хрупкими, сухо шуршали при малейшем движении воздуха. Во второй стопке бумага была и вовсе страшной — бурая, серо-коричневая, словно засохшая осенняя грязь, с грубой, ворсистой поверхностью, на которой невооружённым глазом различались неразбитые тёмные волокна.

Мишурин судорожно сглотнул.

— Не изволь серчать, государь, — зачастил он виновато. — Неказиста бумажица вышла. Страшна зело. Жёлтую-то, вишь, мастера из соломы ржаной да мякины выварили, в поташе томили. А бурая — та и вовсе из сора единого сотворена. Извели на неё неводы гнилые рыбацкие, костру конопляную да льняную, кою бабы за амбарами жгут, да канаты ветхие, пеньковые. Чаю, чернила по ней поплывут, коли клеем костным пуще прежнего не проклеить…

Я не слушал его извинений. Мои пальцы впились в жёлтый лист. Я потянул — бумага сухо треснула и разорвалась надвое. Хрупкая. Ломкая. Но чернила на ней держались бы сносно.

Затем я взял лист бурой, пеньковой бумаги. От него разило рыбьим клеем и застарелой сыростью. Я сжал его края и с силой дёрнул в разные стороны. Лист натянулся, волокна намертво вцепились друг в друга. Я дёрнул сильнее, так, что побелели костяшки. Ничего. Бумага держала форму с упрямством корабельного паруса. Это был плотный, почти непробиваемый картон раннего Нового времени.

Губы мои разъехались в широкой, хищной улыбке.

— Красота, Федька, девкам в тереме надобна, — изрёк я, любуясь невзрачным сим бурым листом. — А государству потребны крепость да дешевизна. Бумага сия из сору сотворена, казне в полушку обошлась, а её и топором не вдруг разрубишь!

Мишурин опешил, заморгав слезящимися глазами.

— Не прогневался ли, государь?

— Гневаюсь? Да я ликую! — бросил я лист на стол и указал на стопки. — Слушай же указ мой, Фёдор Михайлович. Положи в приказах правило железное. Отныне и вовеки всю переписку текущую, доносы, челобитные порожние да расчёты черновые писать токмо на бумаге жёлтой, соломенной. А как дело вершится али срок ему выйдет — листы те жёлтые в отход.

Я постучал пальцем по бурой стопке.

— А вот росписи итоговые, книги межевые, приговоры судебные и кабалы долговые, коим лежать десятилетиями, писать токмо на бумаге бурой, канатной! Она хоть и страшна видом, да мыши её не изгложут, и время не истлит.

Дьяк судорожно закивал, пытаясь уложить в голове этот новый порядок.

— А с белою, фряжскою бумагою как же быть? — робко вопросил он.

— А белую пустить всю без остатку на сношения внешние да на указы великие. Негоже пред послами заморскими нищету являть. Но внутрь приказов — ни единого листа! Ежели кто цвета перепутает — дьяка того бить батогами нещадно, дабы казну государеву попусту не тратил! И чтоб всякая костра, всякая гнилая верёвка со всей Москвы не в костёр шла, а на мельницу бумажную! Уразумел ли?

— Уразумел, государь! Цвет в цвет блюсти будем! — Мишурин поклонился, и на его лице отразилось профессиональное восхищение. Чёткая систематизация по цвету и качеству снимала с его плеч изрядную долю головной боли по снабжению.

— Ступай. И пошли ко мне Сыркова. Дело не ждёт.

Когда за великим дьяком затворилась дверь, я вновь опустился в кресло, положив ладонь на бурый, шершавый лист пеньковой бумаги. Кровеносная система моей бюрократии получила свою кровь. Свою, дешёвую, независимую от перекупщиков и иноземных капризов. Будет у меня и белая бумага, но на внутренний рынок она будет идти только для замены имеющегося